Счастливый билет

Прошла пара часов с тех пор, как семейка скелетов связалась с агентом МТТ и получила добро на встречу. Папирус поднялся в покои Меттатона в полном одиночестве, хотя к нему в компанию рвался старший брат, но вышибалы, нанятые из состава Королевской Гвардии, не дали пройти двум родичам по единственному билету. Однако Санс вроде бы даже не особо из-за этого расстроился, вполголоса пообещав своему брату, что обязательно к нему присоединится, но чуточку позже. Так и получилось, что остальную часть пути Папирус преодолел в полном одиночестве. На нужном этаже отеля был только один номер и двери его оказались гостеприимно распахнуты настежь. Гримерка Меттатона оказалась даже более впечатляющей, чем Папирус себе мог представить: во-первых, она была довольно вместительной и под завязку забитой зеркалами, цветами и сценическими костюмами, во-вторых, это помещение, будто домик Барби, было сосредоточием ярко-розового цвета с вкраплениями иссиня-черного. Когда Папирус очутился в этом приторном царстве МТТ, то в нерешительности замер у порога, не видя саму звезду экрана. Робот выпорхнул из-за ширмы, благоухая ароматными маслами и сверкая блестками. Он хорошо подготовился к прибытию посетителя и его не застали врасплох. Корпус Меттатона был начищен и отполирован, батареи его заряжены до предела, а прическа топорщилась от избытка лака. Крупное тело, построенное Придворной Ученой, совершенно не мешало ему двигаться грациозно и изящно. Соблазнительно покачивая бедрами и надув губки, Меттатон приблизился к замершему у порога гостю, и положил ему на плечо ладонь, точно не разрешая заходить дальше в комнату. Это был очень мягкий, но уверенный жест существа, которое знало себе цену и показывало её окружающим. От неожиданного контакта со знаменитостью, Папирус вздрогнул, что не осталось незамеченным для этого черно-розового чуда. — Добро пожаловать в мир Шоу-бизнеса, дорогуша. Ты и есть тот самый счастливчик, который выиграл мою лотерею? — томно проворковал Меттатон, почти привычно стреляя глазками. Впрочем, он это делал почти не задумываясь с более-менее подходящим объектом для флирта. — Как тебя зовут? — Папирус, — гордо представился наш герой. Он ответил голосом низким и дрожащим, но не от страха, а от полноты жизни и потаенного восторга, как трепещет на солнце только что вышедшая из куколки бабочка. Папирус почувствовал странную счастливую уверенность в том, что кумир видит его целиком и насквозь. Этот томный взгляд звезды, направленный лично на него, словно бы пел и отдавался эхом в грудной клетке скелета. Где-то на юго-восток от десятого ребра Папируса стали пробуждаться чудеса, а сам он, отражая сияние Меттатона, начал будто светиться изнутри. Душа его затрепетала от радости, наполняясь и напитываясь новыми для себя ощущениями, которые волновали и немного пугали. — Папиииииирус, — промурлыкал робот, растягивая новое для него слово, точно пробуя каждый его слог на вкус, катая во рту как карамельку. — Нет, я буду звать тебя Папи или Папси, так более благозвучно. — Но я предпочитаю, чтобы меня звали Великий Папирус. — Великий? А ведь правда - какие широкие плечи, какая стать! А эта искра решительности в глазах! Я поражен! Здесь то, что мне нужно, — выдохнув, робот слишком наигранно откинулся на участливо протянутые руки Папируса, совершенно не понимающего, что происходит и чем ему это грозит. А Меттатон продолжал, драматично закатывая глаза. — Я всегда знал, что мои фанаты симпатичные, но не подозревал насколько! Кажется… Я влюблен! Фанатам понравится тема неразделенного чувства…  — Чего? — не понял Папирус. К сожалению, он даже не подозревал, какая роль ему уготована в новом сценарии звезды. На данный момент Папс просто хотел получить свой честно заработанный автограф.  — Гхем, — донеслось откуда-то снизу. Санс пришел позже, потому что ему пришлось выбирать «короткие пути», которые оказались не такими уж простыми. По дороге он встретился с парочкой репортеров и отправил их не по тому адресу, из-за чего сам и задержался. Но он поспел вовремя, чтобы увидеть, как Меттатон буквально висит на руках его брата. И сцена с фальшивым обмороком ему совершенно не понравилась. Робот выпрямился, вынырнув из образа драматического героя и чуть наклонился, чтобы рассмотреть того, «кто путается у него под ногами». — Это еще кто? — заявил он, капризно и не совсем вежливо тыча наманикюренным пальчиком в сторону объекта дискуссии. — Это мой брат, — довольно сухо подсказал Папирус, и отношение Меттатона к низкорослому Сансу словно по волшебству изменилось. — О, прошу прощения, дорогой, я и не знал. Какой милый малыш. Глаза Санса вспыхнули холодным потусторонним светом. По взгляду, которым он одарил Меттатона, можно было догадаться, что он себе представил мучительную смерть робота в плавильной печи. Мол, я твоего малыша в гробу видал. Так начинается настоящая война — с первого взгляда и слова. Но пока Санс решил не говорить ничего лишнего, чтобы не испортить «приватную встречу МТТ с его фанатом». А просто быть безмолвным наблюдателем, чтобы пресечь все то, что оказалось бы во вред хрупкой психике брата. Потом уж он найдет способ, как стереть эту смазливую ухмылочку с лицевой пластины Меттатона, а пока ограничился обыденным подколом: — Уж поверь, моя КОСТОЧКА побольше, чем у некоторых*. Робот пропустил комментарий мимо ушей, и его внимание вновь переметнулось к Папсу. — Ох, не бойся, дорогуша. К счастью меня совсем не интересует, как ты одет или кому приходишься родственником, — Меттатон перешел на шепот, и поэтому ему пришлось подступить к Папирусу как можно ближе. — Я просто хочу получше узнать, кто ты и почему все вокруг становится серым и блеклым в сравнении с тобой. Почему в твоих глазах отражаюсь не я, а черная бездонная пропасть. Что это за магия, которая нас сближает? — Я не понимаю, — прогрохотал Папирус чистейшую правду. А Санс нарочито кашлянул, буравя тяжелым взглядом Меттатона и жалея, что ему сейчас не удастся воспользоваться телепатией. Затем предположил: — Может эта магия называется РОБОТолепие?** Робот лишь механически рассмеялся, прикрывая ладонью свой жесткий рот и хитро щуря неприкрытый челкой глаз. Но вновь его следующая реплика относилась Папирусу, будто это именно он пытался разозлить или позабавить МТТ: — А ты сложнее, чем я себе представлял, мой милый фанат. Когда мне пришлось общаться с тобой через агента, то ты мне показался более… обыкновенным. Но вблизи у меня такого впечатления не сложилось. — Это потому, что я не просто фанат, а Лучший в Мире Фанат, — поправил определение Папирус, на что его кумир расхохотался еще громче. — Как скажешь, дорогуша. Но ты мне сразу понравился. А добиться моего расположения совсем непросто. Папирус не видел намеков, не понимал неприкрытого и бесстыдного флирта со стороны Меттатона. Он был слишком чист и невинен для подобной пошлости, ему еще была чужда эта сторона жизни, где нужно тщательно следить за словами собеседника и разгадывать его тайные знаки расположения. Папирус смотрел на мир глазами наивного ребенка с большим сердцем и был уверен в том, что все вокруг такие же добрые и хорошие, как и он сам. И именно поэтому Папирус для себя решил, что Меттатон действительно покорен его обаянием: — Правда? — Я тебя уверяю, — тут Меттатон обеспокоенно выглянул в коридор, будто что-то или кого-то ожидая. — Но сейчас не время. — Значит я не получу автограф, — совсем пригорюнился Папирус, слишком наивный, чтобы распознать явный подкат. — Автограф? Какая мелочь! Я могу дать тебе гораздо больше. Первую обещанную награду за труды. Ты заслужил её одним своим существованием, Лучший в мире Фанат, — робот встал на цыпочки, хотя в этом и не было особой необходимости, и, оперевшись на протянутую руку Папируса, мягко поцеловал его в острую скулу. При этом одна стройная, идеальная ножка Меттатона взметнулась вверх, повторяя тем самым ту позу, что можно было раньше видеть в старых человеческих фильмах. Легкое прикосновение губ должно было символизировать самый непорочный поцелуй из всех возможных, но и самый многообещающий. Папирус был просто на грани от переполняющего его удовольствия. А как же! Это так круто — быть удостоенным такого знака симпатии. Короткая вспышка и «случайно» оказавшийся рядом репортер запечатлел у порога в комнату МТТ «милующуюся сладкую парочку» и Санса с перекошенной от злости физиономией. Камера подействовала на Меттатона вдохновляюще. Душа, заключенная в прозрачном контейнере, что располагалась в животе у андроида, вдруг затрепетала каким-то мягким внутренним светом. Меттатон заурчал встроенным моторчиком, как большая ласковая кошка. Наклонившись к Папирусу, он страстно зашептал. Его бархатный, как сама ночь, голос, чуть перебиваемый странными помехами, почему-то заставил смутиться ярого фаната и почувствовать себя не в своей тарелке***. — Встретимся позже, дорогуша? Мы станем настолько популярны, что тебе и не снилось, — пообещал Меттатон. — Конечно! — возвестил Папирус. — Я и так Велик, но чем больше фанатов, тем лучше. — Хорошо, что ты так думаешь, дорогуша. Это потом многое упростит, — вновь показал Меттатон свою приторную улыбочку. Холод, в тот момент повеявший от Санса, погубил все слова, спутал их смысл, а лучшие намерения согнул и выкрутил, превращая во что-то уродливое. Он вздохнул. Но это был не тихий вздох согласия, а скорее утробное рычание готового к прыжку тигра, пока лишь приценивающегося к последствиям. — Как захочет Папс, так и будет. В отличие от Папируса, лицо Санса не отражало ни капли света Меттатона: оно поглощало его и прятало в каких-то тайниках, а может прямо в потемневших от негодования глазницах. Его улыбка, обычно добродушная или дежурная, стала острой и опасной, как лезвие сабли, направленной на чье-то неприкрытое горло. Санс не мог точно сказать почему, но все это ему очень не понравилось. Он подозревал, что его брата собираются обидеть или использовать в каких-то непонятных, темных целях, но не мог доказать этого факта. Его обуревала темная, тягучая, жгучая ревность, но ему приходилось ждать своего часа, который обязательно наступит, как Судный День. Попозировав еще немного для фотографа и дав краткое интервью с победителем конкурса, Меттатон скрылся за дверью гримерной, напоследок послав воздушный поцелуй своему «Лучшему в Мире Фанату». Когда кумир исчез из поля зрения, Папирус оживился: — Воуи… Санс, ты это видел? Ты это видел?! Никогда больше не буду мыть эту скулу, никогда! Поцелуй ведь даже лучше автографа? И куда приятнее! Представляешь, мы снова должны встретиться с Меттатоном! Он мне даже пообещал показать нечто интересное, но я не совсем понял, что именно… Брат, ты опять меня не слушаешь! Санс все также стоял под закрытой дверью и буравил створку таким яростным взглядом, что казалось, будто она вот-вот задымится и вспыхнет, как спичка. Затем, когда Папирус вновь вошел в роль критика, Санс оттаял: — Не обращай внимания. Я просто заКОСТенел от восторга. Наивный Папирус больше не придавал значения обеспокоенности брата и затараторил дальше, в то время как внутри его родственника закипала настоящая буря, замешанная на подозрениях и плохом предчувствии. Пока еще чего-нибудь не случилось, Санс взял брата за руку, увлекая его за собой, будто воздушного змея за веревочку, хотя это оказалось несколько затруднительно при его комплекции. Но Папирус все говорил и говорил, давая шанс себя увести. А тем временем Меттатон прошелся по своей гримерке, покрутился около зеркала и позвонил по телефону. Если бы кто-то на тот момент подслушивал под дверью, то стал бы свидетелем такого разговора: — Да-да, все именно так, как ты мне и говорила. Для моего шоу необходима драма, а Папирус идеально для этого подходит. Ему сопутствует приятная атмосфера восхищения, от которой я прямо-таки расцветаю. Возможно это то, что мне и нужно. Да-да, уже представляю, как взметнутся рейтинги, когда после хорошо разыгранного свидания я откажу ему, мотивируя тем, что обручен лишь со сценой. Ах, какая же это прекрасная идея! Так у других поклонников появится надежда на мое благоволение. Да-да, до связи, дорогуша. Шоу должно продолжаться. Щелчок. Абонент отключился. *Большая косточка… Здесь Санс явно кичится своими физическими данными. **Раболепие — льстивое угодничество, низкопоклонство. ***Тарелке без спагетти.