Счастливый билет

Свидание должно было проходить в той же самой студии, где снималась кулинарная передача, но уже в другой части помещения — там, где раньше располагался зал и теснились кресла для зрителей. Теперь же посреди просторного павильона стоял лишь маленький круглый столик на двоих. Позади него висела огромная черная шелковая занавеска с золотыми звездами, видимо, призванная изображать летнюю ночь и загораживать разгромленную «кухню». Откуда-то из-под пола валил легкий, искусственный туман, нагнетая обстановку до крайней степени таинственности. Приглушенное «интимное» освещение тут достигалось уже не с помощью прожекторов, а посредством горящих ароматических свечей, которые были здесь расставлены повсюду. На фоне играли скрипки, хотя самих музыкантов не было видно поблизости: скорее всего, они скрывались где-то за кулисами. Из персонала тоже никого не наблюдалось: если тут и были видеокамеры, то они оказались хорошо спрятаны где-то в нишах стен. На столе, застеленном клетчатой скатертью, красовалась всего одна большая тарелка со спагетти, к которой были придвинуты два столовых прибора. Свечи, камерная музыка, еда на двоих… Тут явно постарались воссоздать «романтическую атмосферу», а заодно и сцену из какой-то знаменитой мелодрамы из человеческого мира. Папирус, будучи крайне пунктуальным скелетом, прибыл на место встречи первым. Он был облачен в тот же самый костюм, в котором уже показывался перед Сансом. К его наряду лишь добавился высокий черный цилиндр. Старательно придерживая шляпу так, чтобы она не соскользнула с гладкой головы, Папирус на цыпочках вошел в обитель романтики. Представшая его глазам картина не вязалась с тем, что он прочитал в книге о свиданиях, выпущенной аж в 1930 году. Ощущая себя лишним, долговязый скелет замер на месте, не дойдя всего пару шагов до зарезервированного столика. Но тут Меттатон буквально впорхнул на сцену. Он показался яркой сверкающей звездой, вдруг сошедшей с небосклона - его корпус искрился блестками даже в полумраке. Жизнерадостное появление знаменитости привлекло внимание и взбудоражило воображение юного фаната. Увидав робота, Папирус тут же, как по волшебству, преобразился. Грудь его выпятилась, плечи расправились. Скелет, наполненный изысканной доброжелательностью, галантно пригласил своего кумира к столу, отодвинув стул. Обменявшись дежурными приветствиями, они уселись друг напротив друга. Мелодичное пиликанье скрипок, играющих на фоне, вдруг резко оборвалось и сменилось задорным гудением тромбона. Только существо с каменной душой и железными нервами могло спокойно слушать подобный концерт. Но «трели», звучавшие все громче и громче, почему-то не обратили в бегство Меттатона, как было задумано его тайным недоброжелателем. Папирус, дома постоянно слушающий репетиции Санса, просто не обратил внимания на то, что музыка вдруг сменилась на какую-то какофонию и клоунаду. А роботу, не отводящему взгляда от своего спутника, гудение тромбона вдруг показалось песней небесного хора — сладостной, захватывающей и радующей душу. Он сам бы не смог объяснить подобного казуса, даже если бы его кто-нибудь спросил об этом. Папирус был смешон, пусть и учтив. Он изо всех сил старался показать себя с лучшей стороны, хотя это у него не очень получалось. Но самое странное состояло в том, что пусть Папирус и сверялся по своей книге каждые пять минут, — эффект ухаживания у него получился потрясающим. Все эти неуклюжие поклоны не вызывали у Меттатона злости. Напротив! Он был просто покорен этими милыми, неумелыми ужимками. Постепенно его душа начала оттаивать. На свидании они говорили о многом: о телевидении, о вкусностях, о моде и снеге. Продолжая мило беседовать о глупостях, парочка принялась за еду. Каждый из них начал трапезу со своей стороны, так как тарелка была в единственном экземпляре. Макаронины оказались удивительно длинными. Создавалось такое впечатление, что тут лежала одна-единственная свернутая в спираль спагеттина, которая стала медленно раскручиваться по мере того, как её стали поглощать. Два конца, логично, имели одну середину, и в какой-то точке губы робота должны были достичь рта скелета. Лицо Меттатона все приближалось к физиономии Папируса. Вот оно оказалось совсем близко… Вдруг звякнул металл. Чпок! И макаронина, соединяющая губы Меттатона и зубы его фаната, была аккуратно разрезана на две равные части ровно посередине. Папирус поднял голову и со свистом втянул в себя свою половину спагеттины. Рядом с ним стоял Санс, появившийся будто из-под земли. В одной руке у него был поднос с новой тарелкой, а в другой ножницы, которыми он так вовремя воспользовался. Поцелуй, коварно подстроенный Меттатоном, так и не состоялся. Робот весь вскинулся, чтобы узреть, кто же покусился на жертву его пиара, и обомлел. Санс был во фраке и чистой рубашке, зато нижнюю часть его костюма составляли шорты и парадные тапочки*. На черепушке у него возвышался огромный парик, который не падал только благодаря резинке, что проходила под подбородком. На лице у скелета красовались огромные очки с большим, фальшивым носом-картофелиной и густыми черными бровями. Они держались на гладкой кости на честном слове и на могучей силе скотча. Ему добавляли импозантность и шикарные усы, которые явно когда-то были частью парика. В такой потрясающей маскировке Папирус брата совсем не узнал. Зато Меттатон точно ледяной водой окатил Санса подозрительным взглядом. Но тот лишь приподнял парик на манер шляпы, будто заново представляясь и проговорил с сильным «итальянским» акцентом. — Бонджирно**. — Чего «жирно»? — опомнился Папс. — Сгинь, — прошипел звезда экрана так, чтобы его услышал лишь коротышка. Но тот только шире ухмыльнулся, делая вид, что ничего не понимает. — Впервые встречаю иностранца в Подземелье! Я где-то тебя видел… Ты че… Человек?! — вскричал будущий гвардеец и направил на «возможного врага» свое страшное оружие — вилку. — Си, синьеро,*** —  выпалил Санс ради шутки, но потом вспомнил, что целью было вовсе не розыгрыш брата, а возможность подобраться к Меттатону поближе, чтобы прослеживать его подозрительное поведение. — То есть… Ноу, синьеро. Я есть ваше официанто. Ви забыто о тарелко. — Но нам НЕ нужна дополнительная тарелка, — медленно проговорил Меттатон, отделяя при этом каждое слово и зло щуря глаза. — Ваш синьеро походито на скелето! Быстро-быстро подовато вам добавко, чтобы ви сильно не худето! — затараторил Санс, при этом умудряясь так яростно жестикулировать, что мог успешно заменить собою вентилятор. При этом он не забыл поставить перед Папирусом угощение, передвинув начатую порцию к Меттатону. — Я есть сыто-пьяно инострано. И это все нормально. — Классно! А я и не знал, что понимаю иностранный, —провозгласил Папс, видимо удовлетворившись таким объяснением причины, по которой «существо», что стояло перед ним, так странно выглядит и говорит. Но все же он проявил несвойственную ему предусмотрительность. — А ты точно не человек? Если все-таки да, то я как бы должен тебя поймать. Не удивлюсь, если мой брат даже не подумал проверить сегодня ловушки! — Си. Бон аппетит!**** — Санс, прикидываясь, что он не совсем правильно понял обращенное к нему высказывание, сложил три пальца вместе и сделал вид, что их целует, показывая таким образом, что блюдо получилось шедевральным.— Белиссимо*****. Нарочито низко поклонившись и шаркнув ножкой, Санс шагнул в темный угол, тем самым показывая, что оттуда он не выйдет, пока не закончится свидание. Меттатон хмыкнул и намеренно попробовал дотянуться до Папируса ногой, как это делают в человеческих фильмах, дабы смутить своего возможного партнера. Но этот прием у него не получился. Робот как-то странно поскользнулся и упал под стол, точно подчиняясь странному облаку инерции, которое почему-то имело голубоватое свечение. Сверху на звезду экрана навернулась тарелка со спагетти. Грохот получился страшенным, и во все стороны брызнул томатный соус. Это было бы подозрительно, если бы Санс не находился на расстоянии метра от МТТ. Дабы этот факт стал еще менее подозрительным, скелет засвистел легкомысленную песенку. Когда Меттатон встал, в волосах у него запутались фрикадельки, а красные подтеки сделали его похожим на жертву маньяка. Можно было ожидать чего угодно: от полноценной истерики и воплей до истошного визга «Фу, какая гадость!» Но робот проявил стальное спокойствие, достойное уважения. Меттатон повел себя так непосредственно, будто на голове у него оказалась не миска из-под соуса, а как минимум золотая корона. Ему стоило огромной выдержки, чтобы «сохранить» лицо перед возможной многочисленной публикой. Меттатон ослепительно улыбнулся, когда Папирус запоздало вскрикнул. — Как жалько, — промолвил лже-итальянец, но при этом на его физиономии не появилось ни капли сочувствия. Лишь только тихое торжество, которое он даже не потрудился скрыть. Однако разрушительная тактика Санса не сработала — ему не удалось полностью вывести противника из игры. Вместо того, чтобы сбежать из кадра, Меттатон вывозился в соусе и, не стесняясь, стал самозабвенно облизывать пальцы. Таким образом он хотел в прямом эфире довести своих зрителей до экстаза. — Соли не хватает, — заметил он. — А вот сладости? Хочешь попробовать, Папси? — Но твоего спагетти больше не осталось, — заметил очевидное победитель лотереи. — Уверен, дорогуша? У меня осталось еще немного… Прямо на моей груди, — Меттатон подмигнул в камеру. — Папси, не можешь мне помочь? Папирус, как истинный джентльмен, по-отечески вытер салфеткой лицо и корпус Меттатона, приведя его в надлежащий порядок. Такого поворота робот явно не ожидал. — Я… Эм, — впервые за свою жизнь МТТ не знал, что сказать. Все слова, как будто разом вылетели у него из головы, став ненужным мусором и превратившись в шелуху. Папирус, убрав салфетку в сторону, вдруг взял его ладонь в свою. И сделал он это так трепетно, будто дотрагивался не до стальной жесткой руки робота, а до хрупкого крыла бабочки, которое можно запросто помять. Меттатона будто ударило электро-шоком. Он поспешно убрал свою ладонь из-под руки Папируса и для большей сохранности спрятал её под стол. Его самодовольство куда-то улетучилось. Справившись с собой, он проговорил. — Раз ужин подошел к концу, вместе с едой, нам нужно собираться в путь. «Официант» тут же куда-то подевался, и Меттатон остался один на один со своим учтивым кавалером, который смотрел на него с теплотой и трепетом. Интерес Папируса теперь явно заходил за пределы трогательного фанатского внимания, превращаясь в хрупкий цветок вожделения, который уже прорастал нежными лепестками первого, истинного чувства. И Меттатон это прекрасно видел и осознавал с какой-то долей гордости, что именно он послужил толчком для перемен, заставив своего фаната быстро повзрослеть в моральном плане. Робот заметил, как на него смотрит Папирус, — чуть робко, но благоговейно, будто на нечто возвышенное и недосягаемое простому смертному. И этот взгляд забавлял и пугал одновременно. Впервые за долгое время Меттатон что-то по-настоящему почувствовал. Когда он приобрел для себя это механическое тело, его эмоции почему-то притупились, и порой он забывал свое прошлое, погружаясь все глубже в мир телевизионных грез и фантазий, подменяя свои чувства чужими. Он уже почти не помнил своего прежнего дома. Что-то было не так в конструкции, произведенной Альфис, что-то, что сделало МТТ жестоким и самовлюбленным, отточив до идеальной остроты грани его личности. Раньше это не особо интересовало робота, но теперь ему стало даже немного стыдно за себя и за свое внутреннее несовершенство, которое отлично скрывалось за фасадом идеального тела. Меттатон старательно завлекал и околдовывал Папируса, как призрачный огонек заманивает в топь случайного путника. У него были на то свои причины. И теперь он успокаивал собственную совесть, повторяя про себя, что «Популярность, как и красота требует жертв. Это всего лишь бизнес, детка. Всего лишь бизнес и ничего больше». Но почему-то ему было почти физически больно из-за того, что он должен был сказать Папирусу, когда этот прекрасный вечер закончится. Ведь его слова могли заставить этого простоватого парня страдать. Поэтому Меттатон сомневался и сожалел… сожалел, что эта волшебная ночь когда-нибудь завершится. — Ты поедешь со мной? — спросил Папирус, отвлекая МТТ от его невеселых мыслей. — А? Да-да, конечно, дорогуша. Следующая наша остановка — Сноудин. Я тебя провожу до самого дома. — Может, ты тогда зайдешь к нам? Ну, по дороге. Я покажу тебе свою комнату, коллекцию фигурок и кровать! И мы договоримся, когда можно будет встретиться в следующий раз! — обрадовался скелет. — Наверное, мой дорогой, — виновато протянул робот, пряча лицо за длинной челкой и почему-то чувствуя себя чудовищем. — Но я должен тебе кое-что сказать по пути.

***

На небольшой пристани их встретила коренастая фигурка в балахоне. Лица лодочника не было видно из-за глубоко надвинутого капюшона, а ладони его отлично скрывались в длинных рукавах. Но такая таинственность давно уже никого не удивляла. Все знали веселого паромщика, который мог вас быстро домчать по реке из Хотленда в Сноудин и обратно. Путешествия под его предводительством всегда получались скоростными и довольно живописными. Да, он был немного странноват, но достаточно безобиден. Если, конечно, считать его глупые шуточки безобидными. — Тра-ла-ла, садитесь, друзья. Отправляться давно нам пора! — промурлыкал приглушенный голос из-под капюшона, жестом приглашая взойти на его средство передвижения. Меттатон и Папирус удобно расположились в лодке друг напротив друга. Скелет сел поближе к Паромщику, а робот нашел себе место на корме. Лодку тут же перевесило на один бок, но это не помешало ей отчалить в назначенный час. Какое-то время царило молчание — все любовались красотами Черной Реки под жалобы Паромщика на мокрую воду. Было тихо. Мимо проплывали иссохшие берега Хотленда, постепенно сменяясь на более живописные земли Водопадов. Осталось совсем чуть-чуть до конца их путешествия, когда Папирус вдруг вспомнил об обещании. — Подожди, золотце, я только включу свою камеру. И мы с тобой кое о чем серьезно поговорим, — криво улыбнулся Меттатон, нажимая маленькую кнопочку на своей груди. — О чем же? — расцвел Папирус, ожидая чего-нибудь хорошего от своего кумира. Лодочник насторожился и на секунду обернулся на МТТ. Полы его балахона распахнулись, и стали видны костлявые ноги, которые были такими же тощими как, например, у хорошо начищенного скелета. Паромщик быстро привел себя в порядок, покрепче запахнувшись, но в темноте капюшона предостерегающе сверкнул синий огонек и пропал. — Дорогуша, нам было очень весело вместе, но день заканчивается и тем самым истекает срок действия счастливого билета Меттатона. Хоть мне и трудно это говорить, нам надо пора рас… — начал было Меттатон, но не успел договорить. Вновь мелькнуло голубоватое марево чей-то магической силы и… — Бульк! Папирус, который на мгновение отвлекся на проплывающий мимо кусок льда, испуганно стал озирался. Кроме Паромщика на лодке больше никого не было. — Ты что-то сказал, Меттатон? Ответом ему послужили лишь истошные вопли, оставшегося где-то позади робота. Крик Метаттона попал в Папируса точно стрела, пущенная прямо в цель. — Тра-ля-ля, время поднимать якоря. Это была всего лишь игра, — пропел силуэт в темном плаще, пытаясь оттащить долговязого скелета от борта лодки. — Ничего это была не игра, - твердо заключил Папс. — Я тебя спасу, Меттатон! Это будет самым бравым подвигом Великого Папируса! — Стой! СТОЙ! Папс, не смей! Кому я говорю?! — уже другим, знакомым голосом воскликнул Паромщик. Но Папирус уже его не слышал. Он со всего размаху прыгнул следом за Меттатоном в холодную темную воду Подземной реки. Раздался очередной «бульк», и будущий Королевский Гвардеец поплыл в сторону бултыхающейся фигуры. — Раздери меня кость… — лодочник раздосадованно стянул с себя капюшон и отшвырнул весло. Блеснула голая, абсолютно белая черепушка. — Что же я наделал. А лодка неслась все дальше и дальше, прочь от этого места, где упал Меттатон, удаляясь и от Папируса. Из-за своей хитроумной конструкции лодка не могла затормозить, не опрокинувшись. И даже если бы «паромщик» попытался ее резко остановить, то только бы потерял время. Но Санс знал иные «короткие пути» решения своих и чужих проблем. *Розовые тапочки с помпонами. ** Бонджорно — «здравствуйте» по-итальянски. Санс намеренно исказил приветствие. *** Да, синьор. ****Bon appetit - с итальянского «приятного аппетита». Bone — с англ. «кость». При неправильном произношении это звучит как — «костяного аппетита», что есть само по себе каламбур. ***** Белиссимо — превосходно.