Счастливый билет

Меттатон не умел плавать. Предназначение робота было развлекать Подземный народ, но не рассекать речную гладь, подобно моторной лодке. Он просто физически не мог удержаться на поверхности воды больше нескольких секунд. Его стальной, сконструированный на совесть, корпус был таким же тяжелым как якорь, поэтому после неожиданного погружения и бестолкового бултыхания, робот начал тонуть. Издав оглушительный вопль, он утоп, оставив пузыри на том месте, где только мгновение назад маячила черная макушка. Гравитация победила, подмяв под себя гордость робота. Меттатон даже успел попрощаться с жизнью, медленно и плавно погружаясь на дно. Размышляя об оставленном им бренном мире, робот решил, что ему надлежало умереть красиво и ярко, но точно не так быстро и бесславно, как это происходило теперь. Однако, несмотря на все его опасения, он не должен был сразу отключиться. Сколько раз бы Меттатон не жаловался на работу Альфис, сколько бы не ругал некоторые недочеты её творения, сейчас ему пришлось признать, что тело было построено на славу. Робот не вышел из строя даже после того, как над головой у него оказалась толща воды. Однако, Королевская Ученая не предполагала, что её творение вздумает нырять, да ещё надолго. Электронная и магическая начинка робота не повредилась, но железо подверглось коррозии, и поэтому двигать руками и ногами у него получалось с трудом. Он продолжал функционировать, однако визоры и аудиосенсоры не работали во враждебной среде, и вскоре Меттатон перестал слышать и видеть. Его понесло по течению, и он не мог больше сопротивляться, очутившись в таком вот незавидном положении бессловесной жертвы. Робот был беспомощен, как слепой котенок, но жив. И в груди у него теплилась надежда, что его успел кто-нибудь услышать, и кто-то должен был прийти ему на помощь. Вдруг, рядом с роботом заволновалась, забурлила вода. Кто-то тщетно старался вытащить Меттатона на поверхность, но силы оказались не равны — беспощадная стихия не хотела отдавать то, что попало в её цепкие путы. Однако, неизвестный спаситель проявил завидное мужество и упрямство, ныряя в темную муть снова и снова. Меттатона дергали за руки, обхватывали за талию, тянули за торс, то и дело пытаясь его расшевелить, привести в чувство. Эта борьба и гонка с течением продолжалась довольно долго. Может быть, час, а может, всего несколько минут, что растянулись на целую вечность. В конце концов, неожиданный помощник протащил свою ношу до самого берега, успешно пробившись сквозь волны. Меттатона обдало стужей. Погрузившись в холод, он ничего не видел, а потом его потащило куда-то вверх. Робота словно окутал густой, белый туман, который даже не собирался рассеиваться. Но постепенно его аудиосенсоры и визоры прочистились, и он услышал знакомые интонации, пусть и с помехами: — Меттатон, просыпайся! Мы уже на берегу. Очнись! Кто-то его звал. Чей-то знакомый голос повторял имя робота на разные лады, перевирая его и даже порой переходя на ласковое «Метти» и «То-тончик». — Что? — Меттатон резко открыл глаза и чуть приподнялся, насколько ему позволили непослушные суставы. Его обступил полумрак Подземелья, который рассеивался лишь свечением эхо-цветов и маленьких грибов-ночников. Над головой низко висели темные своды пещеры, в стенах которой переливались и мягко мерцали вкрапления кристаллов, похожих на звезды… Звезды… Именно они когда-то вдохновили маленького призрака стать кем-то большим, чем он есть на самом деле. Метаттон часто заморгал, чтобы отогнать от себя наваждение воспоминаний. Постепенно он понял, что каким-то неведомым образом очутился в Ватерфолле — на своей истинной родине, там, где он когда-то жил вместе с семьей и помогал разводить улиток на ферме. Но то было в прошлом. Теперь же над роботом наклонилась воодушевленная физиономия Папируса. Лицо его казалось испачканным изнутри смятением и страхом, будто стекло фонаря сажей. Там был и свет решительности, но он дрожал и колебался, словно в бурю. — С тобой все будет в порядке! Не беспокойся! — заверил Меттатона довольный собой скелет, который будто бы даже стал выше и раздулся от гордости. Не понятно, кого именно он больше успокаивал — себя или робота, но определенно ему самому от этого заявления стало гораздо лучше. — Великий Папирус спас тебя! Теперь нечего бояться, я с тобой. Вид у неожиданного спасателя был, конечно, не ахти. Скелет вымок до последней косточки, с него потоками лилась вода. Его костюм для свиданий был безвозвратно испорчен, а цилиндр и вовсе где-то потерялся. Ткань штанов чуть села от полоскания в реке и прилипла к костям, от чего Папирус казался еще более жалким и несуразным, точно подросток, примеряющий одежду, из которой давно вырос. Меттатон был уверен, что выглядит не лучше, исходя из собственного же самочувствия - передвигался он с трудом, скрипя и постанывая всеми частями, как ржавое ведро. Концентрация манерности у робота слегка поубавилась, будто её частично смыло вместе с блестками, однако самооценка у него точно не пострадала. — Спасибо, мой дорогой, — тут МТТ заигрывающе улыбнулся, что добавило ему лоска. — Почему ты меня спас? Потому, что я звезда? — Почему? Разве этого не нужно было делать? — в свою очередь удивился Папирус, а потом задумчиво поскреб свой выдающийся подбородок и просиял. — Потому, что так правильно поступать! И даже если бы ты не был МТТ, я бы тебя спас. Но не только поэтому. Ты действительно замечательный и тебя нужно защищать! — Да, это тело стоит оберегать. Оно идеально. По крайней мере, оно было таким, пока не очутилось в речке, — немного погрустнев, откликнулся Меттатон. С третьего раза ему все же удалось сесть, и он смог рассмотреть себя повнимательнее. Его руки были покрыты черным илом и ржавчиной. Он попытался сжать кулак. Пальцы его почти не слушались. Корпус нужно было хорошенько просушить, а суставы смазать, чтобы вновь все стало как прежде. — Я ужасен. Как теперь на меня будут смотреть зрители! Папирус покачал головой и рассмеялся, но не издеваясь, а как-то по-доброму. Казалось, что этот смех заставил гнездящуюся в Подземелье тьму недовольно зашипеть.  — Я же на тебя смотрю. Думаешь, что твой лучший фанат заметил тебя лишь из-за тела? Ты мне нравишься вовсе не из-за длинных ног или миловидного лица. Я ведь видел ранние передачи МТТ, когда у тебя был лишь квадратный корпус с лампочками и колесико для передвижения. Да даже если и этого не было, тобой все равно бы восхищались — за артистичность и изобретательность, за твои мысли и рассуждения, за харизматичность и обаяние. Ведь главное не внешность, а душа. И она у тебя прекрасна! — Правда? Прекрасная душа? — еле передвигаясь, Меттатон прижал руки к своему животу, к тому самому месту, где располагался прозрачный контейнер с трепетно бьющемся сердечком. И тогда он впервые по-настоящему улыбнулся не для студии, не для камеры, не для рукоплещущей толпы, а для одного единственного зрителя — Папируса. Улыбка была незаметной, словно новорожденная луна — серпик света, окаймляющий облако. И Папируса потянуло к ней, чтобы согреться. Если бы он осмелился, то раздул бы эту улыбку, как уголек, сомкнув около нее ладони. Это была тихая радость, совсем непохожая на те чувства, что робот показывал на экране, когда приподнимал уголки губ. Все было намного проще, а потому и прекрасней. Потому что не было больше притворства и фальши. — Это так мило… Ты слишком добр ко мне, и именно поэтому я должен сказать тебе правду, — промолвил МТТ, утирая ладонью лицо, будто бы это ему помогло не расплакаться от нахлынувших эмоций. А потом он торжественно добавил. — На самом деле я не такой хороший, как тебе кажется, дорогуша. Я хотел воспользоваться тобой в своих целях, обмануть твои ожидания. — Но ты ведь не нарочно так поступил! — возмутился наивный скелет. — Нет, Папирус, нарочно… — Меттатон взял своего спутника за руки, впервые произнеся его имя правильно, тем самым показывая, что разговор предстоит серьезный. — Понимаешь, я ведь специально затеял эту игру, притворялся, что испытываю какие-то чувства к тебе. Но после всего, что произошло, мне не хочется тебя обманывать. Пойми, это свидание было ненастоящим. Оно было подстроено так, чтобы добавить мне популярности. Все закрутилось лишь из-за «счастливого билета», который ты получил. А ведь его мог выиграть кто-нибудь другой. И я бы флиртовал с этим монстром точно также как с тобой. — Но билет попался именно мне и… Тебе же понравилось мое свидание! Значит, ты не совсем притворялся. И эмоции были неподдельными. Невозможно так хорошо играть! Ты действительно был рад тому, что именно Великий Папирус составил компанию в этот вечер. Меттатон немного замялся, будто бы даже смущаясь: — Тут ты прав. Твое поведение покоряет. Но пойми, я просто хотел, чтобы меня начали любить и замечать. Что в этом плохого, сладкий? — Ничего, — серьезно подтвердил Папирус, а потом, чуть помолчав, добавил, виновато почесывая затылок. — А ведь я тоже очень хотел, чтобы меня все любили. Но потом решил, что Великого Папируса могут оценить лишь избранные фанаты. — Я хотел тебе отказать, сказать, что между нами все кончено, — продолжил свою мысль Меттатон, почти не слушая собеседника. Голос его звучал надтреснуто и хрипло, словно вода чуть ранее затекла ему и в горло. — Но после всего случившегося, я понял, что ты действительно мой главный поклонник. — Великий поклонник! — подтвердил скелет, и вновь расцвел, точно и не было тяжелого разговора. Конечно Папирус был далеко не единственным фанатом Меттатона, но только ему удалось дотянуться до кумира и вызвать в его душе перемены. Было в нем нечто такое, что заставляло даже случайных знакомых улыбаться. Санс и раньше удивлялся тому, как его брату удавалось давать окружающим столько тепла и участия, хоть порой они этого вовсе и не заслуживали. Папирус был очень добр, пусть и мягкость характера выражалась у него несколько гротескными способами. Вот и теперь, заметив, что робот кое-как шевелит конечностями, скелет достал из кармана маленькую бутылочку с маслом, которая чудом уцелела в реке, и начал смазывать ржавеющие суставы МТТ. Без всяких просьб или замечаний. Папирус просто не мог устоять перед соблазном помочь. — Ты всегда носишь с собой растительное масло? — удивилась знаменитость. — Нет! Но я нигде такого раньше не видел. Только на твоем шоу. Вот и решил сохранить на память, и не зря! Теперь оно понадобилось. — А раз тебе все равно, какое у меня тело… Ты бы мог полюбить призрака, золотце? — этот вопрос сорвался с губ Меттатона как-то сам собой, без задействования электронного мозга. Он спрашивал от души, словно у него сгорел какой-то предохранитель, отвечающий за искренность. Очнувшиеся чувства щипали и толкали его, как дети, пытающиеся затянуть взрослого в нужное им место. Робота действительно заинтересовал это вопрос, он, правда, был важен для него. Как и последовавший ответ. Зависло неудобное молчание, будто специально нагнетающее напряжение. Затем МТТ скорее догадался, чем услышал тихий шепот. Папирус обычно громко изъяснял свою точку зрения, но теперь он почти неслышно сказал всего три простых слова, будто опасаясь напугать ими самого себя. — Я тебя люблю. Романтическое признание от одного-единственного наисветлейшего существа. Это была своеобразная, совсем новая вещь для робота, которая смогла заключить в себе целый мир. И Меттатон сразу забыл все омерзительное, что было вокруг, и почувствовал себя таким богатым, таким благополучным, таким хорошим, каким он даже никогда не был на экране. И его охватило одуряющее спокойствие и счастье, пусть даже вокруг не имелось видеокамер, чтобы запечатлеть судьбоносную минуту. Ему стало так легко, будто бы он вновь превратился в невесомое облачко, которое вдруг взлетит в воздух и обретет долгожданную свободу от бренной оболочки. Мокрый, с вкраплениями ржавчины, распространяющий тяжелый запах прогорклого масла, Меттатон был на седьмом небе. Он ластился, как верный пес, лез под руки Папируса, чтобы выразить хоть капельку того, что неожиданно переполнило его изнутри. МТТ захлестнуло мощное чувство влечения, нежности, безумной детской влюбленности к этому, по сути, большому ребенку. Меттатон не мог, не хотел сопротивляться магии момента. Расчет не оправдался — эмоции робота все же проснулись, и он ничего уже не мог с этим поделать. Меттатон оперся на плечи Папируса, и все также улыбаясь, вздыхал и всхлипывал, словно ему не хватало воздуха, и он не мог надышаться. Это была не истерика, а странное сочетание разрушенной тоски и какого-то возвышенного чувства свободы от лжи. Только правда, только настоящие чувства, без навязанного сценария. Папирус немного потрясенно обнял своего кумира, прижимая его к себе, а Меттатон вцепился в него, точно в спасательный круг, словно снова начал тонуть. А то, что происходило вокруг, стало вдруг совершенно неважным и неубедительным. Было важно лишь то, что заключалось в объятиях, — две души, которые отчаянно искали понимания у окружающих и нашли его друг в друге.

***

Оставаться наедине с тем, кто вызывает у тебя симпатию — это прекрасно, но кроме душевного комфорта важна и физическая его составляющая. Время шло, а никто так и не явился на помощь потерпевшим бедствие монстрам. Может, их и искали, но, судя по всему, не в том месте, где надо. Папирус признался, что во время спасения Меттатона, сильно отклонился от курса, ибо плыл к ближайшей суше, а спасательную экспедицию по поиску звезды, скорее всего, отправили дальше по течению — туда, где сходились ближе берега. Конечно же лучшим решением проблемы было просто подать какой-нибудь знак гвардейцам и дождаться, пока кто-нибудь из них обнаружит временную стоянку, которую устроил Папс. Но оставаться на одном месте оказалось опасно для здоровья робота — он все сильнее скрежетал и жаловался на самочувствие, еле шевеля конечностями. Нужно было найти какое-нибудь сухое и закрытое от ветра место — там, где можно не бояться сквозняка и холода. Да и сам скелет уже дрожал всем телом и гремел костями. Согреться в такой сырости было просто невозможно, а одежда не хотела сохнуть прямо на монстрах. После некоторых размышлений МТТ предложил поискать убежище. Он знал эту местность и надеялся, что найдет почти забытую дорогу домой. Сказано-сделано. Через пару минут план был приведен в исполнение, и кое-как ступая, буквально повиснув на плече Папируса, Меттатон уже шел по знакомой тропинке, с интересом поглядывая по сторонам. Он показывал, куда нужно идти, ориентируясь по каким-то своим, только ему ведомым знакам, и направлял скелета в нужную сторону, когда узенькая тропа терялась из вида. Эта дорожка петляла между цветами, огибала огромные сталагмиты, которые торчали как копья из ям, и вела к старому жилищу, туда, где МТТ провел большую часть своей жизни. А вот и дом. Кто бы мог подумать, что нынешняя знаменитость когда-либо обитала в подобном месте. Тут не чувствовалось ни капли гламура и шика — все здесь было практично и довольно уныло. В маленьком дворике возвышалось два здания. Оба дома располагались симметрично и имели большие округлые окна и двери. Кособокие сооружения, чем-то напоминающие носки, были увенчаны покатыми крышами, точно шапками. Они казались абсолютно одинаковыми. Отличие имелось лишь в цвете стен и в том, что из окна дома кузена был виден робкий свет. Робот сначала хотел попросить Папируса постучать в дверь соседнего здания, но потом передумал. Блуки вряд ли будет рад своему без вести пропавшему кузену. Ведь тот его практически предал: сначала пообещал, что не бросит, а потом нарушил слово ради славы и роботизированного тела. Как мог Меттатон после этого показаться на глаза Напстаблуку? Тяжко вздохнув, звезда экрана указал ногой на свое старое, ветхое жилище, окрашенное в нежно-розовый цвет. Передвигаться было трудно, но, тем не менее, Меттатон был тверд в своем решении зайти внутрь, пусть это и могло разбудить его невеселые воспоминания о прошлом: — Дорогуша, ключ лежит где-то под ковриком. К сожалению, сейчас я не могу сыграть роль гостеприимного хозяина, поэтому тебе лично придется разбираться с замком. — Да запросто! После шумной возни с ключом и некоторой заминки у порога, Папирус все же заглянул в обитель своего кумира. В доме царило запустение. Сразу было видно, что он давно необитаем: на полу собрался приличный слой пыли, а коврик, что должен был освежать помещение, из розового почти превратился в серый. Обстановка жилища оказалась неожиданно скромной. Тут была узкая холостяцкая кровать, аккуратно заправленная теплым одеялом, маленький телевизор на низеньком столике и шесть каких-то книг — вот и все, что находилось в единственной комнате этого «кукольного» домика. Но, судя по всему, скелет не был разочарован. В первую очередь он начал прохаживаться по помещению, гулко топая и громко восхищаясь убранством. Особенно его заинтересовал постер, что красовался в дальнем углу. Там-то Папирус и завис на некоторое время, определяя, не люди ли изображены на старой афише. Вдруг прямо из противоположной стены высунулась голова призрака. Белесое, полупрозрачное лицо с огромными, грустными глазами повернулось к пришельцам и в мгновение стало еще более бледным и испуганным. Призрак мелко задрожал, будто от ветра, и уставился на Меттатона, который успел завернуться в одеяло и забраться с ногами на кровать. — Метти, ты вернулся, — не веря, прошептало приведение, подплывая ближе к застывшему от неожиданности роботу. — Ты ведь правда вернулся? Прежде, чем МТТ успел что-то ответить, к Напстаблуку направился жутко довольный Папирус. Протянув свою широкую ладонь для рукопожатия, скелет обстоятельно представился. — Великий Папирус — охотник на людей и настоящий герой, — тут Папс насторожился и на всякий случай осведомился. — Ты же не человек? Похоже, Напстаблук даже не заметил, что кроме кузена в доме находился кто-то еще, и это открытие обернулось для него легким шоком. Маленький серый призрак безмолвно попятился и попытался загородить собой слегка ошеломленного кузена. Из-за природной полупрозрачности у него это не особенно получилось, но окончательно исчезать и прятаться он не стал. А лишь ответил: — Нет. Меттатон, воспользовавшись паузой, надсадно проскрипел и протянул руки к родственнику, стараясь привлечь его к себе и немного успокоить. С первого раза не вышло, но навострившись, робот почти прижал к своей широкой груди Напстаблука. Обнимать призрака было тоже самое, что обхватывать облако. Тут надо было просто уметь осторожно делать вид, что прикасаешься к нематериальной субстанции. МТТ, почувствовав, что обстановка разрядилась, вернул себе самодовольную улыбочку и манерно кивнул: — Папси, знакомься, это мой двоюродный братец — Блуки. Он очень талантлив и похож на меня. Папирус медленно перевел взгляд с робота на призрака и обратно: — Я сразу заметил семейное сходство! Тем временем Напстаблук обернулся и начал внимательно изучать физиономию Меттатона. Увиденное не вызвало у него воодушевления — на стальной пластине лица робота явственно проступили бурые пятна. От такого зрелища в глазах у призрака начали собираться кислотные слезы. Несколько капель тут же прожгли дыры в одеяле.  — Блуки, не плачь, пожалуйста. Тут и так влажно. Я могу еще больше заржаветь! — возмутился робот, впрочем не собираясь отстраняться от кузена, а наоборот его к себе привлекая. В плаче Напстаблука можно было уже явственно различить отдельные фразы: — Метти, что с тобой случилось? Если твое тело сломается, то ты умрешь? Вдруг, в этот самый момент, в дверь кто-то настойчиво постучал.