Быть собой

      Все происходящее казалось сном. Когда все вокруг движется и меняется вне зависимости от желания, эмоции рождаются сами – бьют и отпускают, опустошают или вообще проходят мимо. Когда ноги двигаются против воли, вышагивая по высохшей грязи городских улиц, звуки и запахи сливаются в один неопознаваемый комок и давят на грудь, спирая дыхание. А ты смотришь на себя со стороны и думаешь, скорее бы проснуться и снова научиться управлять собой. Слышать. Чувствовать. Понимать.       Солона что-то рассказывала, пока они пробирались переулками к таверне. Наверное, объясняла, что они там, собственно, забыли, но Лелиана не понимала ни слова. Просто шла за ней, как корова на привязи. Молча вошла в открытую дверь, молча села за стол, забившись в угол, молча уткнулась носом в кружку эля. Когда рядом на стол опустился тяжелый кулак, она даже не подняла взгляд, только отодвинула подальше расплескавшуюся от удара выпивку. Но голос Алистера – раздраженный и свирепый голос Алистера – частично вернул ее в реальность.       – Ты не пойдешь одна, – тихо, но отчетливо выговорил он, пуская взглядом молнии в глаза Солоны. – Это ловушка. Какой нужно быть глупой, чтобы этого не понимать.       – С чего ты это взял? – улыбнулась она и встала.       – Может, с того, что они уже пытались нас убить? – прошипел он, сжимая зубы.       – Видишь ли, я как раз пытаюсь предотвратить повторные прецеденты. Разговаривать будут только со мной. Извини, но ты слишком заметен и слишком… грозен. Совсем не похоже на проявление доброй воли.       – Какая… – взорвался он, вскакивая, и несколько голов повернулись в их сторону. Алистер вздохнул и понизил голос. – Какая, к демонам, добрая воля с убийцами? Ты бы предложила еще на чай к Логэйну заглянуть. Если с тобой что-то случится, мы даже не узнаем об этом.       Солона лукаво прищурилась и сделала шаг навстречу, но он вытянул руку, останавливая ее, и еще сильней нахмурился. Скучающая Морриган плавно вклинилась между ними.       – Остынь и головой подумай. Врагов несчитано у нас. Но их число возможно приуменьшить бескровно – я согласна здесь. И ты, девчонка, зря решила, что смерть забыла о тебе. Пойду с тобой, чтоб твой безмозглый визжаньем войско не привлек.       – Что ты себе возомнила? – рыкнул Алистер. – Какой с тебя прок? Заплюешь их ядом в случае нападения?       – Я о тебе им расскажу, чтоб сразу лопнули от смеха, – медовым голосом проговорила Морриган. – Мне что-то говорит, что метод сей срабатывает безотказно.       Всплеснув руками, трепетный командир их самобытного воинства издала протяжное мычание. Ведьма восприняла это, как согласие, и, самодовольно усмехаясь, неспешно двинулась в сторону комнат. Солона виновато сдвинула брови.       – Пожалуй, вас, и правда, нужно разделить, пока в глотки друг другу не вцепились. Алистер, это решено. Мы уходим. Ты остаешься с Лелианой. Она, в отличие от нас, сейчас не сможет за себя постоять.       Лелиана низко склонилась над кружкой. О, какая трогательная забота. И ведь нечего возразить. Все бы ничего, если бы она снова не стала инструментом манипуляции. Так скоро снова. Маржолайн с Солоной будто в мячик играли. Вжавшись в угол, она закрыла глаза рукой – эмоции скакали бешеными рывками. Слишком много всего происходило одновременно.       – Может, мне сразу с моста в реку спрыгнуть, чтобы не быть вам обузой? – спросила она, иронично кривя губы.       – Ты понимаешь? – многозначительно прошептала Солона, и Алистер неохотно кивнул. Лелиана сардонически рассмеялась и опрокинула в себя кружку.       Тоненькая эльфийка, разносящая эль, на ходу поменяла кружки, почти не задерживаясь около их стола. Разноголосый гул, смех, ругательства, нестройные звуки лютни окружили плотной пеленой – раздражающей, липкой. Дощатый стол, покрытый пленкой жирной копоти, безнадежно пропитался неопределенными пятнами, свечи навечно вплавились в него потеками воска. Лелиана бездумно поскребла пальцами столешницу и брезгливо одернула руку, сама изумляясь своему чистоплюйству – ведь только оттерла руки от крови, нисколько ее не смущающей.       Ей, как никогда, хотелось побыть одной. И меньше всего хотелось разговаривать. Но она слишком хорошо знала Алистера – он не умел молчать. Сидя рядом, почти прикасаясь к нему плечом, она воспринимала его голос частью общего шума, не особо вслушиваясь в слова. Если ему хотелось выговориться, она не будет ему мешать. Отвечать же ее никто не обязывал.       – Ты знаешь, когда мы встретились в Остагаре, я подумал, что Дункан с ума сошел, притащив это хрупкое создание в самую гущу войны. Видела бы ты, как она кричала от ужаса, когда впервые увидела порождений тьмы. Плакала и сбивалась в заклинаниях, жаловалась на запачканную мантию, запах псины и паутину в волосах. А потом, когда нас осталось двое, у Флемет, она смотрела так растерянно, так беспомощно, что дрогнуло бы самое холодное сердце. Ей нужна была защита. Поддержка. Я тогда так думал, – он сделал паузу, откидываясь на грубо вытесанную спинку скамьи, неловко поерзал, несколько раз передвинул кружку туда-сюда. – А сейчас посмотри на нее. Какая самоуверенность. Мне иногда кажется, что она заигралась в героиню и стала приписывать себе вовсе нечеловеческие качества. А может, она всегда такой была, просто заставила меня поверить в обратное. Никто не умеет так эффектно преподнести себя. И ты должна понимать, что она говорит то, что от нее ожидают услышать. Это не всегда правда. И всегда – не совсем ложь.       Лелиана выхватила из его монолога лишь последние фразы и по вопросительному молчанию вдруг поняла, что они обращены к ней. Путаясь в мыслях и усиленно пытаясь придумать что-то в ответ, она повернула голову и встретилась с его янтарным взглядом. Незнакомым таким, странным, как у летописца, читающего старинные свитки.       – Что ты хочешь этим сказать? – спросила Лелиана, опуская глаза и рассматривая заклепки на его наплечнике.       – Слова той женщины. О том, что ты используешь нас. Они только способ причинить боль. Солона мудро поступила, не позволив ей дальше тебя изводить. Ведь на самом деле мы знаем, что…       – Алистер, – хрипло прервала она. – Что, если бы я сказала,… что это правда?       – Я бы ответил, что ты еще безумнее, чем я думал. Что ты можешь получить с таких всеми проклятых бродяг, как мы? Кроме дурной удачи и шрамных росписей, пожалуй, только бесславную смерть. В полевой жизни, конечно, есть свой романтизм, но я не понимаю, как твоя жажда авантюризма может нам навредить.       Бардесса открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потрясающе. Как он смог так ее запутать? Она задумчиво переплела пальцы и, сложив перед собой на стол, привела, как ей казалось, весомый аргумент:       – Я словно падаю куда-то. Сама не знаю, чего от себя ожидать. Сегодня, убив Маржолайн, я почувствовала радость. Радость от смерти той, кого я любила.       – Той, что оклеветала тебя и обрекла на тюрьму и пытки? – уточнил Алистер, поднося кружку к губам. – Действительно, странно. Тогда почему ты огорчена?       – Потому что я не хотела быть такой. Не хотела становиться ею. Но теперь я вижу, что зря старалась. И старалась ли?       Пожав плечами, он сделал глоток, чмокнул губами, скривился и отодвинул от себя эль. Лишь после этих нехитрых манипуляций он развернулся к ней всем корпусом и спросил:       – Нет? А как же все твои призывы быть достойными детьми Создателя?       В голосе Стража не было ни издевки, ни осуждения, ни даже удивления. Теплота. Искренность. Доверие. Лелиана закрыла глаза, сдерживая слезы. Правда могла навсегда их убить. Алистер прав: теперь, избавившись от своих преследователей, она больше не нуждалась в Стражах. И она ушла бы. Прямо сейчас. Не видя причин оправдываться перед кем бы то ни было. Если бы его доверие не стало ей так абсурдно дорого.       – Это все ложь. Создатель никогда не разговаривал со мной – это было лишь способом обратить на себя ваше внимание. Вы были нужны мне, потому что оставаться в церкви стало небезопасно. Я просто спасала свою шкуру, ничего более. Благочестие? Набожность? Кротость? Это не я. Я – бард, Алистер, шпион и убийца. Мне нравилось преследовать и убивать людей, разрушать их жизни. Если бы ты знал, сколько…       Широкая ладонь легла поверх ее рук, и Лелиана запнулась на полуслове, уткнувшись взглядом в сильные, привыкшие к мечу пальцы.       – Какая разница, – сказал он мягко. – Сейчас людям хорошо рядом с тобой. И благочестие никогда не было этому причиной, – помедлив, бывший храмовник хмыкнул и добавил. – Скорей, наоборот.       Как опрометчиво было думать, что она справится с этим. Его слова разливались в солнечном сплетении навязчивым дребезжанием. Ласкающим. Ошеломляющим. Бесповоротно переворачивающим все с ног на голову. Лелиана смотрела на его руку и понимала, что не может поднять глаза. Иначе ей не удалось бы сдержать свое желание приникнуть щекой к его шее, проводить ладонью по волосам, вжиматься в могучие плечи и безрассудно, истинно по-женски безутешно заливать их слезами. Желание, до этого момента совершенно незнакомое и кардинально отличающееся от всего того, что она испытывала раньше. Оно больше не было ни сводящей с ума страстью, ни корыстным притворством, ни даже благодарностью. Впервые в жизни бардессе искренне хотелось быть слабой, мягкой и нежной. Впервые стало все равно, что Алистер – будущий король, а она – безымянная скиталица, и что он видит в ней только друга, и вовсе не важно, кого он предпочитает греть в своих объятиях. В эту секунду она была безнадежно, неоправданно счастлива только оттого, что он существует. Он стал для нее тем солнцем, свет которого она искала в церкви – и не нашла. Да простит ее Создатель, где бы он ни был, но своим перевоплощением она никак не была обязана высшим силам.       Где-то хлопнула дверь, звякнули бутылки за стойкой трактирщика, пьяная компания за соседним столом взорвалась хохотом. Местный менестрель невыносимо фальшивил. Лелиана осторожно расплела пальцы и высвободила руки, бегло скользнув ногтями по мужской ладони. Его пальцы рассеянно постучали по столу, напряглись и рванулись в сторону. Между кружек со звоном закрутились медяки. И тогда, наконец, лучница подняла взгляд и увидела смеющиеся глаза Солоны. Оглушенная своими мыслями, она даже не услышала, как она подошла.       – Хватит пьянствовать, господа. День визитов на сегодня закончен, – присев на край стола, магичка весело взъерошила волосы Алистера. – Зря ты переживал – Антиванские Вороны оказались очень занимательными и крайне вежливыми ребятами. Я даже начинаю жалеть, что ты уговорил меня прирезать того белобрысого. Правда… – потянула она, – у нас прибавилось путей назначения, но, как говорится, для бешеной собаки…       – Прекрасно, – проворчал Алистер. – Теперь мы еще и наемные убийцы.       – Радость моя, когда это мы перестали ими быть? – ответила она с самым серьезным видом и выразительно посмотрела на Лелиану. – Я смотрю, ты немного пришла в себя. Как рука?       – До лагеря дотяну, – сказала лучница и сама удивилась беспечности своего голоса.       – А все остальное? – Солона дернула бровями.       – Спасибо, что спросила, – улыбнулась она, намеренно уходя от ответа. Еще одного копошения этими ловкими ручками в своей душе она бы не выдержала.

***

      Над палаткой пролетела летучая мышь. Ухнул филин, на озере птица-рыболов громко захлопала крыльями. Лунная тень от заоблачной сосны косо упала на ноги и мерно покачивалась в такт ветру. Стало холодно. Одно из чудес климата Ферелдена. Даже если днем нещадно жарит солнце, ночью холодный туман безраздельно правит среди тенистых чащоб. Он пробирается во все щели, пропитывает ткани, вбирается порами кожи. Холщовый потолок на ощупь был совершенно мокрый.       Лелиана перевернулась на другой бок, плотнее кутаясь в одеяло, но тут возникло новое неудобство. Грудь царапнул остроконечный амулет. Приподнявшись, она сняла его и положила перед собой на землю. Золотое солнце в темноте ничем не отличалось от обычных безделушек, которыми в большом изобилии торговали орзаммарские торговцы, – из олова, камня, дерева. И жаль, но оно совсем не дарило тепла.       В углу раскатисто зазвенело – каким-то образом в палатку пробрался сверчок и только сейчас решил заявить о себе. Сотни его сородичей снаружи накрыли ночную тишину хоровым дребезжанием. Лелиана легла на спину и снова принялась разглядывать потолок. Это была далеко не самая шумная ночь в ее походе, и, конечно, не самая холодная. Мышцы ныли от усталости, но мозг наотрез отказывался спать. Кровь на ее руках, тщательно смытая с кожи, но не из памяти, не давала ей покоя.       Она так свято верила, что любит Маржолайн, что ставила это чувство превыше всего, с чем ей пришлось столкнуться. Выше справедливости и выше желания жить. Слепое восхищение, походящее на раболепие, зависимость от умелых рук и сладких речей и непреодолимая похоть, туманящая неискушенное сознание. Потребность преклоняться, выслуживая для себя крохи счастья. Ощущение ничтожности и изломанности без вожделенного существа рядом с собой. Вот что казалось единственно правильным обличьем любви. Но сейчас Лелиана не могла избавиться от мысли, что все это никак с любовью не связано. И именно поэтому смогла убить ту, чье имя было для нее абсолютом. Свет, направляющий ее, стал осязаемым и все расставил на свои места. Ей не нужно было, чтобы кто-либо делал ее счастливой. Этот свет, сам по себе, уже был счастьем. И осознание это просто потрясало.       Палатки стояли плотно друг к другу – так теплее и меньше возможностей промокнуть. Но зычный храп Огрена, взвивающийся над лагерем, как небесная кара, наверняка, за преимущество никто не считал. Лелиана не удивилась бы, узнав, что этой ночью никому не доведется выспаться. Даже Шейла, их незаменимый часовой, которой, в принципе, не нужно было спать, по утрам бурно жаловалась на головную боль. Откуда в каменной голове взялось сие чудо, никто почему-то не додумался уточнить, но, определенно, сочувствие здесь было не при чем. Проще было согласиться, чем впоследствии соскребать себя с земли. Вот и сейчас было слышно, как она раздосадовано потопталась на месте и страдальчески вздохнула. Лелиана улыбнулась в темноту.       Рядом кто-то тихо рассмеялся. Что-то заворочалось и забормотало, зашуршало тканью. Храп замер на особо громкой ноте и затих, чтобы через мгновение смениться сонной перебранкой с падающим небом. Гном прокашлялся сквозь поток неразличимых слов и снова замолк. Смех повторился, и ему ответил приглушенный шепот. Шорох. Вздох. Всхлип. Хлопок, будто что-то мягкое упало на землю.       Заинтригованная, Лелиана повернула голову и уставилась на стену в сторону источника звука. Срывающийся шепот стал чуть громче, и можно было различать отдельные слова. И голоса. И это было самым неутешительным открытием. Алистер не умел молчать. А Солона очень любила говорить и красочно выражать свои ощущения. Что касается Лелианы, в данный момент она пожалела, что умеет слышать и что ее палатка по идиотской случайности стоит почти впритык к солониной.       Он говорил полувопросительно и хрипло, она отвечала рвано, томно и нетерпеливо. А потом остался только ее голос. И требовательный тон очень скоро стал просительным, и даже умоляющим. Мурлыкающим. Заискивающим. Одобряющим. Слова давались ей с трудом, но она продолжала тихо бормотать, придыхая и постанывая. Громче с каждой секундой.       Воображение рисовало вполне однозначные картины, видеть которые Лелиана не согласилась бы даже под пытками. Стараясь не шуметь, она проползла на четвереньках к выходу из палатки с намерением поскорее убраться подальше отсюда. Аккуратно натянула сапоги и перепоясала рубашку. Здравый смысл и чувство осторожности подсказали ей взять с собой кинжал и плащ. Но, к сожалению, не всегда стоит к ним прислушиваться. Ибо, пока она возилась, Солона застонала в голос, надрывно и низко, будто заклинала природные силы. Беспокойный шорох, шиканье, бархатный смех – стон стал приглушенным.       – Такая сладкая и такая громкая, – сказал он еле слышно, и Лелиана невольно закусила свой кулак. Она никогда не слышала его голос таким, и даже не представляла. От одного его тембра можно было навсегда распрощаться с рассудком.       – Ох, Алистер, я…       – …довольна, м-м-м?       Шлепок. Короткий вскрик. Хриплое рычание.       Плечи вздрогнули, а ноги сами понесли наружу, мимо потухшего костра и недоуменно взирающего голема, огибая сосны и пробираясь через кусты к озеру. На берегу, плотно затянутым туманом, девушка села, укутавшись в плащ, и бездумно стала бросать камни в воду. Играющий на водной глади лунный свет, расходясь сверкающими кругами, должен был действовать умиротворяюще. Но не действовал.       Конечно, она знала, что Алистер ночует в палатке Солоны с самого первого дня на поверхности после возвращения с Глубинных троп. Хотя они этого не афишировали, все знали. Достаточно было видеть, как они плотно прижимаются друг к другу возле костра, чтобы понимать, насколько эти касания для них привычны. И как он смотрит на нее раздевающим взглядом собственника – и в спину, и в глаза, а она отвечает довольным полуобещанием в своих бездонных глазах. Лелиана никогда не строила иллюзий по этому поводу. Но столкнуться с правдой вот так, нос к носу, оказалось тяжелее, чем она думала. И собственная реакция злила ее гораздо больше, чем то, что ее вызвало. Потому, что была так похожа на презренную, низкую зависть.       Прошло несколько минут, прежде чем Лелиана поняла, что окончательно замерзла. Она встала и сделала несколько шагов вдоль берега, запрокинув голову, всмотрелась в звездное небо, вздохнула и покачала сама себе головой. Идея вернуться в лагерь казалась такой же удачной, как добровольно прыгнуть в пасть к Архидемону.       – Звездами любуешься? – удивленно прозвучало у нее за спиной, и бардесса инстинктивно выхватила кинжал до того, как поняла, кому принадлежит этот голос. Такой спокойный, мелодичный и мягкий, будто недавно не походил на дикий кошачий вой.       – Да, – протяжно ответила Лелиана, оборачиваясь. – Ночь нынче чудо как хороша.       – Сказало печальное окоченевшее создание.       Солона состроила неопределенную гримасу и подошла к воде. На ней не было сапог, и чопорная мантия была небрежно расстегнута – или застегнута – так низко, что норовила сползти с плеч. Волосы растрепаны, губы опухшие, под ключицей засос. Лелиана кашлянула и снова отвернулась к озеру, не глядя, пряча кинжал под плащом.       – Я часто думаю: вы, маги, вообще когда-нибудь мерзнете? Вы колдуете в тонких мантиях по колено в снегу, и даже зубы никогда не стучат, – рассеянно проговорила она и, вдруг почувствовав обволакивающее тепло, вздрогнула от неожиданности.       – Все просто: заклинание теплого воздуха, – улыбнувшись, ответила магичка, пальцем завершая в воздухе восходящую спираль. – Мы изучаем его одним из первых, еще детьми. Это удобнее, чем кутаться в шубы или, не приведи Создатель, доспехи. Мантия не стесняет движений и выглядит изящнее. Но вряд ли этот вопрос беспокоит тебя настолько, что лишил сна и покоя.       Не отводя взгляд от воды, Лелиана перекатила в ладони камешки.       – Мне просто нужно было побыть одной. Подумать о том, что произошло сегодня. Ну, ты знаешь, в Денериме. Здесь так спокойно. Хорошо думать.       Вздохнув, Солона стала прямо перед ней. Лунный свет осветил ее заостренные скулы – она больше не улыбалась.       – Ты слышала, – утвердительно сказала она и смущенно закусила губы. – Извини. Я обычно ставлю полог, поглощающий звуки, но сегодня… не успела.       – За что ты извиняешься? – хмыкнула Лелиана. – Нет, конечно, это форменное бесстыдство – пир во время чумы, но кто я такая, чтобы вас судить? Завидовать нехорошо.       – Бесстыдство? – мягко засмеялась Солона. – Пожалуй, да.       Магичка присела на корточки и, закатив рукава, опустила руки в воду. Над озером пролетела еще одна летучая мышь. В тенистой заводи тихо плескалась рыба. Прихлопнув на щеке комара, Лелиана неожиданно для самой себя спросила:       – И как Алистер?       – Спит. И нам пора бы.       – Ты знаешь, о чем я.       Сама бы знала, для чего провоцирует этот заранее неприятный для себя разговор. Но, возможно, ей хотелось услышать что-то, способное убедить в том, что все правильно. И ее беспокойство на самом деле так глупо, как она хотела думать.       – Знаю, и не пойму, зачем ты спрашиваешь, – поведя плечами, спокойно отозвалась Солона. – Но если ты действительно хочешь это слышать… Сложно говорить о чем-либо конкретном, когда имеешь дело с де… с Алистером. Это… неплохо. Мило. Он старается.       – Мне всегда казалось, что нежно любящий мужчина не может сделать ничего неправильного.       – Наверное, это справедливо, – Амелл плеснула в лицо водой и встряхнула головой. – Для нежно любящей женщины. Мне, к сожалению, выбирать не приходится.       Усмехнувшись, Лелиана бросила камень в воду. Солона поймала ладонью вибрацию водной глади, наслажденно пошевелила пальцами.       – Боюсь, этот камень предназначался мне, – заметила она.       – С чего бы? – равнодушно ответила Лелиана. – Не стоит во всех моих словах и действиях искать двойное дно. Иногда его там просто нет.       – И все-таки ты недовольна. Злишься на меня. И странно так злишься. Это ведь не ревность. Если бы я сказала, что без памяти влюблена, ты была бы только рада. Почему ты решила стать ему мамашей, мне невдомек, но это твое дело. Он счастлив, обогрет и обласкан – в этом можешь не сомневаться.       – Тебе не кажется, что это…       – Нечестно? Брось. Все прекрасно знают, что происходит, и куда это зайдет. Каждый видит ситуацию по-своему и лжет себе настолько, насколько может позволить. Но правда одна. И впустую рисковать своим сердцем я не собираюсь.       Солона медленно расчесала волосы пальцами, повернув голову набок, покосилась на лучницу снизу вверх. Ожидая увидеть в ее глазах иронию, хитрость, насмешку – и не видя, Лелиана растерялась и бросила попытки увиливать.       – Правда в том, что он тебя любит, – просто сказала она.       Несколько секунд Амелл ничего не говорила, ласкающими движениями шевеля пальцами в волосах. Луна поднялась высоко, и ее холодный свет клубился бликами в огненном камне на ее перстне.       – Ты ведь любишь истории, Лелиана? – заговорщическим тоном спросила магичка. – Так вот тебе еще одна. Жил-был и истово служил в Круге Магов один молодой миловидный храмовничек. Он был таким благовоспитанным, таким примерным. Постоянно вылизанным до блеска, аккуратным и вежливым. Он никогда не грубил, как остальные рыцари, смотрел приязненно, говорил мягко, старался быть справедливым. И жила-была под его присмотром глупая девочка Солона Амелл. Между ними ничего не было и не могло быть. Но ученики в Круге судачили, что этот милый храмовник в нее влюблен. И она верила. Не в их светлое настоящее и, тем более, будущее. Она верила, что он видит в ней человека, а не грешное создание, осмелившееся родиться с магическим даром. Она верила, что она для него – особенная. В тот единственный раз, когда они разговаривали наедине, в библиотеке, ты бы слышала, какие слова он говорил. Заикался и краснел, но так нежно мял ее пальцы в своих, что она от счастья потом не спала всю ночь. А на следующий день у девочки были Истязания. И этот прекрасный человек стоял рядом с ней с обнаженным мечом, ожидая команды командора на убийство. В глазах его застыла мука, но рука ни на секунду не дрогнула. Он был хорошим храмовником, а храмовники убивают магов и не влюбляются в них. Страдалец решил доказать себе перед ликом Создателя, что воля его сильна, и грешная страсть над ней не властна. Девочке тогда показалось, что он никогда не смог бы сделать ей больнее. Но она умудрилась выжить, покинуть Круг и стать Серым Стражем. Через месяц магичка вернулась, чтобы спасти Башню от демонов. Она нашла его среди трупов товарищей, разбитым и подавленным, но не сломленным – мы помним, насколько сильна его воля. И когда все закончилось, она ожидала… чего-то. Взгляда. Знака. Или хотя бы благодарности. А он, смотря ей в глаза перед Первым Чародеем и Рыцарем-Командором, кричал, что все маги – зло и не заслуживают ничего, кроме смерти. Даже та, что спасла его своими руками. У него были на это причины – демон издевался над ним несколько часов. Но от понимания этого ей – мне – не было легче. Любовь – очень зыбкое понятие, дорогая.       Солона вздохнула и принялась задумчиво заплетать волосы в косу. Присев рядом с ней, Лелиана уткнулась подбородком в колени и медленно проговорила:       – Алистер не стал храмовником как раз потому, что не хотел убивать магов. У него нет предубеждений, если ты этого боишься.       – Да, не все мужчины одинаковы. Я об этом и не говорила. Но правда в том, что я смотрю на него – и вижу Каллена. По сути своей он такой же принципиальный идеалист и мученик. Когда придет час выбирать между любовью и долгом, как ты думаешь, что выберет Алистер? Собрание Земель уже не за горами. И когда мы его коронуем, он откажется от меня. Скрепя сердце и глотая слезы. Это его долг, как короля, – блюсти чистоту монаршей крови, а я ее только испорчу. И поэтому сейчас мне почти все равно, насколько он меня любит.       – Но зачем тогда тебе весь этот спектакль?       – Почему бы и нет? Я же никому не причиняю вреда. Я делаю то, что он хочет, и мне это не отвратительно. Определенно, он мне даже нравится. Помимо всего прочего, у меня есть его признательность, а она стоит очень много. Скажи, ты встречала когда-нибудь в наших краях мага, способного спокойно, не скрываясь, ходить между людей? Мага, который управляет людьми и сам выбирает, как ему жить, мага, к которому прислушиваются короли? Конечно, нет. Но я могу стать первой.       Кто бы видел, как загорелись ее глаза на этих словах. Луна могла бы поблекнуть перед их сиянием. Пожалуй, не стоило ожидать иного объяснения. Его никогда и не было.       – Жажда власти, – мрачно подытожила Лелиана. – Как это банально.       Пожав плечами, Солона цепко посмотрела ей в глаза.       – Не банальнее, чем такие эфемерные материи, как честь и любовь. Тебе тяжело это слышать, но ты все же меня понимаешь. И поэтому я говорю с тобой предельно откровенно. Только с тобой. Ты понимаешь даже то, что причиняет тебе боль. И способна уважать своих врагов.       – Ты слишком много думаешь о моей боли, Солона, – ответила Лелиана, не отводя взгляд. – И зря представляешь ее, как нечто определенное. С тобой она никак не связана. И ты мне не враг.       – Очень рада это слышать, – широко улыбнулась она и встала, потягиваясь. – Пойдем спать. Обещаю, больше тебя никто не потревожит. Даже Огрен будет храпеть тихо. Если тебя сильно донимают мысли, у меня есть прекрасный настой, от которого ты будешь спать до утра, как младенец.       Бардесса сделала несколько шагов в лес, оставляя ее позади. Как ни странно, но слова Солоны успокоили ее. И пусть она до сих пор чувствовала себя испачканной, ей на самом деле некого было в этом винить. Легкость, с которой Амелл открывалась ей, удивляла, но не казалась неестественной. И если бы не все эти чрезмерно накрученные чувства в ее сердце, возможно, Лелиана подписалась бы под каждым словом. Что, в целом, подтверждало то, что она прекрасно знала: им никогда не сравниться друг с другом силой своей воли и дальновидностью разума. Из девчонки вышел бы отличный бард. Куда лучший, чем Лелиана когда-либо смогла бы стать.       – Не обижайся, но я зареклась пить твои зелья еще в Морозных горах, – сказала лучница, огибая куст орешника. За спиной рассыпался тихий смех.       – Еще скажи, что тебе не понравилось.       – Что… не понравилось? – остолбенела Лелиана, поворачиваясь. Солона сделала жест, будто запирает свой рот на ключ, но глаза ее так и сыпали искры. Сердце вздрогнуло, предчувствуя неладное, и бардесса подошла к ней вплотную, хмуря брови. – Что это было за зелье?       Магичка примирительно замахала руками и попятилась назад.       – Ничего такого, о чем тебе стоит переживать. Эльфийский корень, веретенка, кое-какие согревающие специи, звездолист, немного лириума. Совсем немного, правда.       – Лириум? – задохнулась Лелиана и поняла, что держится за рукоятку кинжала. – Ты отравить меня хотела?       – Ну что ты! – Солона всплеснула руками. Похоже, она не ожидала такой реакции. – Он отлично снимает боль, а в таких количествах безвреден. Ну… почти. В некоторых сочетаниях он может вызывать галлюцинации и лихорадку, но ты ведь с ними справилась.       – Не я. Винн, – процедила Лелиана, подходя ближе. – И почему это должно было мне понравиться?       – Помимо прекрасных лечебных свойств, это зелье имеет особенность делать тайное явным. Даже не знаю, как тебе это попроще объяснить. Мне хотелось, чтобы вы выяснили свои отношения, – она заулыбалась и тихо добавила. – Сухостебель там тоже был.       Лучница рванулась вперед и прижала магичку к дереву. Кинжал уперся ей в шею, но улыбка с губ не слетела. Теплое хрупкое тело было еще разгорячено, мантия съехала на плечо, обнажая пятно, оставленное губами ее любовника. Так близко было отчетливо слышно, как она пахнет. Травами. Патокой. Алистером. О, сохрани, Создатель.       – Ты считаешь, что это смешно, милашка? Ставить надо мной эксперименты? Похоже, ты слишком далеко зашла в своей откровенности.       – Мне так нравится, как ты злишься, – неожиданно ласково произнесла она. – У тебя глаза становятся лиловыми, ты знала об этом? Прости, но я не могу сдержать улыбку, когда ты пытаешься скрыть от меня то, что мне давно известно. Ты смотрела на него и не решалась, зная, что он мой. Я хотела тебе помочь. И если бы вы после этого были вместе, честно, я бы не расстроилась. Но ты сдержалась. Желание было сильно и без зелья, оно просто дало ему выход, лишило контроля. Не представляю, как тебе это удалось, но я трепещу и склоняюсь в восхищении. Лучшего способа заслужить мое абсолютное доверие ты бы не смогла придумать.       – С чего ты взяла, что сдержалась я? – прищурив глаза, едко поинтересовалась Лелиана. Солона подняла брови и вздохнула.       – Ох, милая, он всего лишь мужчина. И пусть в нем таится кладезь добродетелей, он не смог бы, если бы ты ему не позволила.       Отрицательно качая головой, бардесса опустила кинжал. Губы ее дрожали от брезгливости. При других обстоятельствах она могла бы держать себя в руках, но, проклятье, почему именно сейчас?       – Ты понятия не имеешь, что в нем таится, если позволяешь себе так заиграться.       – О-о, как все серьезно, – потянула Солона. – Я оскорбила тебя в лучших чувствах, а ты по-прежнему защищаешь его. Видимо, мне, и правда, очень повезло.       – С ним?       – С тобой. Ты преданна. Мне или ему – не важно. И хотя у тебя сейчас нет причин оставаться с нами, ты не уйдешь. Это главное, что мне хотелось знать.       Отступая на шаг, Лелиана горько рассмеялась.       – Если бы ты знала, как напоминаешь мне Маржолайн.       – Из твоих уст это звучит, как комплимент.       – Это не похвала. Не забывай, что я убила ее, – она подбросила в руке кинжал, все еще прижимая плечо магички к дереву другой рукой. Солона легко провела пальцами по ее напряженному запястью. Бесстрашно и терпеливо, будто успокаивала непослушного ребенка.       – Не из-за того, какая она, а потому, что она предала твое доверие, – сказала она убедительно. – Я такой ошибки не допущу.       – Ты это уже сделала, – бросила Лелиана, стряхивая ее руку и отходя еще на шаг. – Только что.       – Нет. Ты можешь мне доверять. Потому, что с того дня я ни разу тебе не лгала. Даже тогда, когда мне это было невыгодно. Как только ты сможешь трезво об этом подумать, ты поймешь, что это правда. Ты злишься не за себя, но, прости, я не могу заставить Алистера тебя захотеть. У тебя был такой шанс, но я ли виновата, что ты его упустила?       Конечно, она была права. Как всегда. И все попытки трепыхаться и представлять себе мир лучше, чем он есть на самом деле, – ничего более, чем сладкая ложь, созданная себе в успокоение, чтобы окончательно не сойти с ума. Солона имела смелость видеть правду и принимать ее не приукрашенной. Имела ли Лелиана? И могла ли обвинять ее в том, что она сильнее?       Она спрятала кинжал, развернулась и, не оглядываясь, начала уходить. Ее душили слезы, и она была готова на что угодно, чтобы Амелл никогда их не увидела.       – Лелиана, – тихо окликнула магичка. – Если я скажу, что мне жаль, ты мне поверишь?       – Прибереги для других свое лицемерие, – выдохнула она, не останавливаясь.       – И все же, прости. Если ты уйдешь, я пойму.       Зацепившись рукой за чешуйчатый сосновый ствол, она подняла голову в надежде разглядеть сквозь раскидистые ветви кроны умиротворяющее звездное небо. Затянувшие его тучи были грязно-бурого цвета. Совсем как скверна, маслянистыми потеками покрывающая стены древних тэйгов. Что значили чьи-либо чувства, обиды, обманы, интриги и непонимания, если завтра все они могут быть мертвы, и тела их превратятся в такую же слизкую грязь? Кажется, за всеми перипетиями никому не нужных отношений они совсем забыли, что делают здесь.       – Я не уйду, – вымолвила Лелиана, больше убеждая в этом себя, чем отвечая на ее немой вопрос.       Свежий ветер дунул в лицо, когда она уходила, и то, что сказала ей вслед Солона, донеслось до слуха неразборчивым набором звуков. Наверное, это было «спасибо».