Тhe Middle of Madness

Сандра слышала, как он вошел. За окном снова было светло, а очередные трели птиц уже изрядно подбешивали. Хоть она лежала спиной, – слышала, как Чонгук шуршит одеждой, снимает свой нож с пояса и кладет его на тумбочку рядом с кроватью. Сейчас он переложил его в ящик. Он не старался не шуметь – ему все равно, спит она или нет. Если спит, значит итак ничего не услышит, если нет – неважно. Единственное, о чем он сейчас беспокоился – это собственный сон, который у него отнимают эти погони за теми, кого ему так всласть убивать. Но каким бы сладким не было это удовольствие, на него требуется много сил, которыми он заряжается во сне. Девушка чувствует, как он ложится рядом и сразу же отворачивается в другую сторону. Ей безумно хочется повернуться, обнять его и поздравить с днем рождения, но она уверена, что он даже не помнит об этом дне. Какого убийцу волнуют естественные праздники, когда для него лучшее веселье – это многослойный торт из горы трупов. И снова Сандра спрашивает себя о том, чего боится произнести вслух. В последнее время ей все больше кажется, что жизнь в борделе не была настолько плохой. Если уж у нее и были там привилегии, как у первой звезды, значит она просто могла сотворить некоторые условия, которые бы удовлетворяли и ее, и требования босса. Но та безудержная больная любовь к Чонгуку все время сдерживает ее, как оковами, ключ от которых всегда лежит в его кармане. Одинокое времяпрепровождение в чертовой квартире заставляет думать о многих вещать. Ведь делать больше нечего. И долгие раздумья за бесконечными чашками ужасного растворимого кофе с сигаретами, которые превратились в нечто большее, чем одна штука в день, привели к тому, что в жизни ей нужна собственная выгода. В борделе она хотя бы зарабатывала деньги, выплачивая долг папаши. У нее хотя бы была цель в жизни. Грязная, но цель. Но какая выгода в проживании вместе с серийным убийцей? Ей ничего не дает любовь к нему, потому что она не взаимна. Ей ничего не дает проживание в его квартире, потому что ей нельзя из нее выходить. Ей ничего не дают его деньги, потому что он сам ими распоряжается. Единственное, что доставляет ей радость – он смотрит на нее, когда занимается с ней сексом. Одного его взгляда на нее достаточно, чтобы смириться с такой ужасной жизнью. Иронично, что жизнь вне борделя действительно ужасна. Стоит ли сейчас на секунду подумать о себе, пока мужчина, которого она любит лежит рядом с ней, не подозревая о ее собственных мыслях, на которые ему всегда было наплевать. Стоит ли подумать о побеге? Стоит ли рассчитать сколько ударов попавшейся под руку палкой, шваброй, да или просто кулаком ей предстоит вынести, если попытка бегства закончится провалом? Любой нормальной девушке будет страшно сожительствовать с таким человеком, как Чон Чонгук. Но нормальные девушки не отчаялись так же, как Сандра в жизни. Поэтому им не понять. Она понимает, что Чон отчаялся в жизни так же, как она, поэтому в каком-то плане они родственные души. Она поняла это еще тогда – на могиле его матери. Конечно, она не предполагала, что он будет настолько жесток и малодушен, как человек, но его никто и не учил быть мягким и сердечным. И когда клеймо убийцы и развратника глубоко впечаталось в грудь ноющим шрамом – трудно просто так вырезать его, не сделав при этом невероятных усилий, к чему Чонгук не готов и не будет готов никогда. Поэтому как бы Сандра не хотела исправить его, заставив почувствовать хоть что-нибудь, что больше, чем простая жажда cвести с кем-нибудь счеты, может быть мысли о побеге не посещали бы ее сейчас, в пять часов утра. И чем больше она думала о том, что ей хочется жить собственной жизнью, тем больше она хотела покинуть своего спасителя. Вот только план побега должен быть идеальным, ведь никакая жертва не убежит от своего преследователя, если только он сам этого не захочет. Чон Чонгук всегда ясно давал ей понять, что она живет по его правилам, поэтому любая самодеятельность всегда каралась им лично. Самое время было подумать о том, что ей нужно научиться защищать себя. И научить ее этому может не кто иной, как Чонгук. Искусный убийца – самый лучший учитель. И если ей повезет застать его в тот момент, когда она проснется, она обязательно его об этом попросит. И кто сказал, что этот момент не может быть именно сейчас? – У тебя есть более важные дела сейчас, чем спать? – девушка вздрогнула от этого голоса. И как он понял, что она не спит, если она повернута к нему спиной? – Нет, просто я проснулась от твоих шагов, – робко ответила она. – Даже если просыпаешься, ты всегда засыпаешь снова, стоит мне лечь рядом. А сейчас бодрствуешь. Думаешь я не понимаю, когда ты спишь, а когда твои глаза открыты? – Я не думала, что тебя волнует, сплю я или нет. – Меня волнует только то, что если ты не выспишься, будешь очень вялой и неэнергичной, когда я захочу расслабиться, а мне бревна не нужны, поэтому или ты засыпаешь, или я запихаю тебе в рот пачку снотворного. – Не так-то просто заснуть снова, когда тебя будят от такого крепкого сна… – озвучила Сандра свои мысли вслух. Но они были сказаны прежде, чем она подумала. – Ты сейчас обвиняешь меня в том, что я не даю тебе спать? – Сандра услышала раздражение в его голосе, означавшее, что сейчас не стоит отвечать ему то, что она действительно хотела бы сказать. Все-таки, чтобы упросить Чонгука научить ее приемам защиты, она должна быть покорной. По крайней мере до тех пор, пока не удостоверится в том, что она готова его покинуть. Без его ведома. – Повернись сюда, я кажется с тобой разговариваю! – прикрикнул он, резко толкнув девушку в плечо, разворачивая ее тело в свою сторону. Она тут же встретилась с парой карих взбешенных глаз, которые ждали от нее ответа. – Нет, я просто сказала очевидную вещь. Прости, если тебе что-то не понравилось… – Воображаешь из себя смелую девочку? Очевидные вещи, если ты не забыла, говорю здесь я. Думаешь, что выйдешь сухой из воды, если сказала что-то, о чем изначально не подумала? – Я ничего не думала, просто… – Заткнись, – спокойно перебил он ее. – У меня был чертовски хороший день, пока я не вернулся домой. И знаешь, раз ты сегодня такая бодренькая уже с самого раннего утра, посмотрим, как тебе понравится, когда я вытрахаю из тебя твою говорливую натуру, – парень молниеносно скинул одеяло, швырнув его куда-то в сторону. Сандра даже услышала грохот, похожий на разбившуюся лампу или вазу, а возможно и бокал с виски, который она опрокинула в свой голодный желудок, пока ждала его почти всю ночь. Почему-то сейчас ей совсем не хотелось играть роль секс-игрушки, коей она была все это время, и именно сейчас ей было противно от мысли, что Чонгук дотронется до нее, а потом начнет быстро срывать с нее одежду, и овладеет ей безо всяких прелюдий, которые, по его мнению, лишь отнимают драгоценное время на удовольствие. Почему-то сейчас ей еще больше захотелось сбежать из этого проклятого дома, от этого ужасного человека, которого восхваляла все это время. Мысль о том, что она постепенно начинает любить себя, прибавляла баллов в ее воображаемую шкалу самоуверенности, и несмотря на то, что все еще любит Чонгука, она почти готова переступить через это, чтобы жить своей собственной жизнью, не исполняя чьи-то прихоти, приказы и извращенные желания. В душе Сандра всегда будет благодарна ему за свободу, которую он подарил ей бесплатно. Точней, почти бесплатно. Но она больше и правда не может так жить. Именно сейчас, когда брюнетка попросила его остановиться, в первый раз он счел это смешным, и сказал, чтобы она не занималась ерундой, а лежала смирно, а иначе Чон пригрозил связать ей руки леской. Не совсем туго, разумеется, но если сделать неправильное движение, она вполне могла порезать себе вены и истечь кровью. Конечно, он не очень увлекался некрофилией, но вполне можно полагать, что смерть от потери крови не остановила бы его, чтобы закончить начатое. В конце концов, он бы пережил этот экзотический момент в своей жизни. А вот Сандра – вряд ли. Сдерживая подступающий поток слез, который так и норовил вырваться наружу, девушка закрыла глаза, чтобы опущенные веки не дали просочиться соленым каплям сквозь них. Она чувствовала его жестокие движения в своем теле, когда он наотмашь врывался в ее лоно, которое она никогда не контролировала, если Чонгук был сверху. А он почти всегда был над ней и лишь изредка позволял ей «управлять парадом», когда был морально и физически истощен после тяжелых трудовых будней. Но попытка скрыться от его животного и хищного взгляда не помогла ей избавиться от неприятных мыслей и ощущений, и как бы она не старалась думать о том, что в скором времени приведет свой план в действие, она не могла справиться с тем отрицательным потоком мозговой активности, возвращающим ее к отвратительно-прекрасному, омерзительно-горячему и упомопомрачительно-хладнокровному человеку, как Чон Чонгук. Еще одна вещь, которая так ужасно ее раздражала – это то, что как бы она не старалась держать рот на замке, чтобы показать, что сложившаяся ситуация совершенно не доставляет ей никакого удовольствия, девушка не смогла сдержать стонов удовольствия, ведь, как бы ей не хотелось признавать этого именно сейчас, но Чонгук всегда знал свое дело, и девушка буквально билась в экстазе, когда он снова и снова в бешеном темпе задевал ту самую точку «G». Когда он перевернул ее на живот, она смогла открыть глаза, ведь сейчас не было надобности скрываться от его взгляда. Ей было некомфортно от того, что в квартире было очень светло из-за раннего утра. И хоть Чонгук видел ее нагое тело уже тысячу раз, приятней все же было показывать его в темное время суток. Конечно, секс днем у них тоже был довольно часто, но обычно это происходило на полу, кухонном столе или стиральной машинке, когда они оба были одеты, и для дела нужно было освободить от одежды только самые нужные места. Хоть и на прежней работе все клиенты просто благословляли и восхищались ее прекрасным подтянутым телом (ведь у звезд борделя все должно быть по самым высоким стандартам), именно перед Чонгуком ей было немного страшно быть полностью без одежды. Хоть он и знал каждую родинку на ее теле, каждый изгиб и каждую эрогенную зону, Сандра все равно иногда, сильно не подавая вид, пыталась скрыться от его голодных глаз, – то немного прикрывшись кусочком одеяла, делая так, будто в порыве страсти она схватилась за то, что попалось под руку, то предметом какой-нибудь скинутой одежды, все под тем же предлогом. А все потому, что любовь играет действительно злую шутку. Ведь если бы ей было так же все равно, как и Чонгуку, она бы даже не пыталась ему понравиться. Грубо говоря. И кого бы тогда волновало, как выглядит ее тело. Чонгук очень любил анальный секс, ведь он доставляет мужчине еще большее удовольствие, чем естественный. И конечно же, он не учитывал тот факт, что это действительно больно, ведь на прошлой работе единственным условием Сандры было то, что она не практикует такой способ занятия делом. Но с Чонгуком собственные интересы, само собой, не учитываются, поэтому, когда в первый раз он взял ее именно таким образом, Сандра подумала, что это было еще больнее, чем его частые избиения. И до сих пор она не привыкла к этим ощущениям, хоть сейчас было уже не так больно, но особой радости ей это еще пока ни разу не доставило, в силу не очень чудесных воспоминаний. Стараясь отвлечься от того, что происходило сзади, сопровождаясь прерывистыми и низкими гортанным стонами, она начала осматривать комнату, стараясь найти хотя бы что-то интересное. Например, картины, изображающей веселый пейзаж в живых и ярких красках, где красивое поле было бы усеяно чудесными полевыми цветами, всех цветов радуги, а беззаботный рыбак, который располагался в самом эпицентре, мирно сидел в одиночестве, пытаясь поймать на крючок хотя бы одну маленькую рыбешку. Но как же Сандра могла забыть, что тут живет человек, который не похож на того, кто будет вешать такие радостные, наполненные жизнью и приятными красками изображения. Начнем с того, что картины она так и не нашла, но даже если бы и была какая-то, то она бы изображала какую-нибудь ночь на Хэллоуин, где тематикой были бы натуральные костюмы из чьей-нибудь кожи. Ее глаза поползли дальше по стене, от середины кровати до ее окончания. Она опустила взгляд чуть ниже и наткнулась на прикроватную тумбочку со стороны, на которой спал Чонгук. Ей никогда не приходилось заглядывать внутрь, потому что первым делом, когда она впервые вошла в его обиталище, он сказал ей, чтобы она никогда в жизни не прикасалась именно к этой деревянной столешнике прошлого века. Выглядела она действительно очень старомодно, в классическом стиле, который был совершенно не в ее вкусе. Тумба была украшена какими-то деревянными выпуклыми прорезями, которые, видимо должны были ее украсить, но, по мнению Сандры, изрядно ее попортили, превратив в какое-то подобие тумбочки, сделанной руками маленьких детей, которые только начинают пробовать предметы на ощупь. На самой столешнице не было ничего примечательного, кроме каких-то вырезок из разных журналов и газет, пары банок пива, переполненной сигаретами пепельницы…и фотографии. Сначала Сандра не поверила своим глазам, но ее внимание привлекла именно фотография в рамке. И почему она раньше никогда ее не замечала? Она знала в этой квартире каждый угол, каждый поворот, каждый сантиметр, но в первый раз она увидела эту фотографию, которая, видимо, всегда неподвижно стояла на этой ужасной тумбочке все это время. На ней был изображен маленький мальчик, с волосами темного цвета, карими добрыми глазами. Он был одет в детский летний комбинезон на лямках, а в руках держал футбольный мяч, крепко обнимая и прижимая его к себе. На лице мальчика играла беззаботная счастливая улыбка, а вдали, если приглядеться, играли такие же дети, от которых он, видимо, отделился, чтобы его сфотографировали. И вот, кажется, будто сейчас он попозирует еще минутку, а потом снова вернется к остальной ребятне попинать мячик. И все бы ничего в этой фотографии: теплой, душевной, радостной, не заставляющей чувствовать ничего, кроме приятных ощущений, но, во-первых, – она стоит на тумбочке кровожадного убийцы, который прикончил немало человек своим охотничьим ножом ручной работы, который состоял в одной из самых опасных бандитских группировок города Сиэтла, и который смог из нее же сбежать и до сих пор остается в живых, и во-вторых, – на фотографии изображен он сам, Чон Чонгук, которому на ней около пяти лет. И вот что смогло отвлечь Сандру от ужасных ощущений, которые она испытывала сейчас. Она узнала этого милого мальчика с раскосыми красивыми глазами, спадающей темной челкой на маленький аккуратный лоб, этот взгляд, видящий насквозь. Ей вдруг показалось, что даже будучи маленьким ребенком, поражая своим взглядом, он уже видел людскую душу. Только раньше он не придавал этому значения, ведь думал, что просто таким образом знакомится с понятием «человек», а сейчас, он бессовестно этим пользуется, и как тонкий психолог и хронический псих, заставляет людей сходить с ума. Сандра на минуту отвела взгляд от изображения в рамке. Ей вдруг стало очень неприятно, некомфортно, тошно и, главное – обидно. Обидно за этого милого маленького мальчика, который из ангела превратился в демона. Девушке вдруг стало неизмеримо грустно, из-за того, что у него получилась такая судьба. И хоть она и не знает всего с самого начала до конца, ей все равно очень тяжело думать о его жизни. Хочется и пожалеть, и помочь словом поддержки, и отругать за то, чем он занимается. Но, к сожалению, это не тот случай, и ни один из этих методов уже не способен помочь его язвенной душе. Сейчас она пожалела о том, что вообще наткнулась на эту фотографию. Ей хотелось забыть того, кто был на ней изображен, ведь она никогда не узнает ту сторону личности, которая понравилась бы Сандре куда больше, чем то, что сейчас нависало над ней, пользуясь ее податливым хрупким телом, которого ей и с места не сдвинуть, пока он сам не захочет. Девушке хотелось вернуть время вспять, чтобы единственным воспоминанием об этой тумбочке был ее выдвижной ящик, из которого Чонгук всегда доставал презервативы. Она слышала этот устаревший шорох и захлопывание ящика каждый день, поэтому всегда знала, что ей нужно готовиться к тому, что сейчас он снова навалится на нее, выполняя всевозможные трюки с ее телом, чтобы поэкзотичнее прийти к пику удовольствия в очередной раз. Но сегодня, на удивление, он не был готов к экзотике. Наверное, очень устал, ведь ему так и не удалось поспать. Поэтому Сандра не слышала от него обычных приказов, после которых иногда было мучительно больно двигаться. Помимо прочего, не слышала она и привычный звук выдвижного ящика… А это значит, что Чонгук не использует презерватив. Конечно, она не боялась заразиться каким-либо венерическим заболеванием, потому что два года назад попросила, точней чуть ли не слезно умоляла Чонгука провериться на случай таких заболеваний. Это был один из самых худших дней в ее жизни, потому что сначала, когда у Чона брали кровь, попали не в ту вену, и врачам пришлось очень подробно изъясняться о своей ошибке, ведь с ножом у горла язык быстрее развязывается. Затем, когда все анализы оказались хорошими, она поняла, что сегодня ей несдобровать, и Сандра впервые за всю свою жизнь была настолько вымучена в моральном и, больше конечно, физическом плане, что зареклась больше никогда не просить ничего у Чонгука. Зато раз и навсегда убедилась, что он здоров, поэтому заниматься сексом без контрацепции ей было не страшно. Об остальном беспокоиться не стоило, ведь Чон профессионал своего дела и всегда знает, когда надо вовремя остановиться. Ну а совсем на крайний случай, Сандра всегда употребляла противозачаточные. Мысль о том, что у нее когда-нибудь смог бы родиться от него ребенок приводила ее в ужас, ведь она не сможет воспитать его одна, так как у нее совсем нет своих денег, а идти обратно в бордель она не собиралась ни за что в жизни. Поэтому нужно было обязательно рассматривать все варианты, и защищаться от нежелательной беременности, как только можно. Конечно же, она думала о возможном зачатии ребенка, но это действительно ее страшило. Она всегда любила детей, считая их плодом человеческой любви между мужчиной и женщиной. Но Сандра любила лишь однажды. И этим однажды был и есть Чонгук, который никогда не говорил ей о своих словах любви, а значит, не было необходимости. Ей было безумно страшно думать о том, как он бы воспринял новость о ребенке. Наверняка тут же сказал бы сделать аборт. Ведь убийцы не думают о том, кого они убивают. Если ему когда-нибудь понадобилось бы убить ребенка, он бы сделал это, не пошевельнув и пальцем. Сандре вдруг пришел на ум тот мальчик в супермаркете. Чонгук ведь сказал ему тогда, что если он когда-нибудь увидит, как тот избивает человека, он убьет его. Значит он бы смог. И даже если бы это случилось через пять лет, когда этому мальчику было бы около десяти, Чонгук бы все равно это сделал. Но какой десятилетний ребенок будет избивать человека? Разве что очень испорченный. Или же тот, который захочет отвоевать свою игрушку у друга, тем самым толкнув его. Тот упадет и разобьет себе коленку в кровь. Будет ли это считаться избиением, или же обычной детской травмой? А будет ли это волновать Чонгука? В узком смысле он наверняка имел в виду, что мальчик не должен причинять вред людям. Но кто будет слушать УБИЙЦУ о том, что можно, а что нельзя? И вообще, почему УБИЙЦА просит о том, чтобы людям не причиняли вред? Не противоречит ли это всем правилам его жизни? Чон Чонгук – самый страшный человек из всех, кого знала Сандра. Но и самый загадочный. Уйдет уйма времени, чтобы понять, почему он тогда сказал так этому мальчику. Вспомнив этого мальчика, Сандра снова подняла взгляд на детскую фотографию Чонгука. Они чем-то похожи. Даже приблизительно одного возраста. И зачем Чон хранит эту фотографию? Ведь любое старое фото – это напоминание о прошлой жизни, которую он всеми силами пытался забыть, но держа это изображение на виду, да еще и на своей тумбочке, к которой он прикасается несколько раз на дню, он всецело напоминает себе об этом прошлом. Логика этого факта не поддается объяснению. Только сам Чонгук может знать ответы на все вопросы. Вопросы, которые Сандра как всегда не осмелится задать… – Куда ты смотришь, детка? – вдруг слышит она голос парня над своим ухом. Сандра почувствовала его горячее дыхание на своем плече, а также боль в бедрах, за которые он, в порыве страсти, очень сильно хватался, пока насаживал ее на себя. Парень проследил за ее взглядом, который падал на его детское фото. – Аааа…ты, наверное, впервые видишь это фото, да, малышка? – он убрал тяжелую копну ее мокрых от пота волос с шеи и лица. Девушка пыталась отвернуться, чтобы сделать вид, будто не это изображение занимало ее все последние мысли, чтобы отвлечься от насущных проблем, но парень схватил ее за подбородок и снова повернул ее голову в сторону тумбы. – Как ты уже догадалась, на этом фото я, – начал он так, словно сказанное им имело продолжение. – Здесь мне пять лет, – Сандра не ошиблась в своих подсчетах. – Честно говоря, не знаю, почему я до сих пор не сжег это фото ко всем херам собачьим, но знаешь… – он вдруг остановился, словно на ходу придумывал отговорку, – наверное, я не сделал этого, потому что иногда оно помогает мне… сдерживаться… На протяжении всего разговора он продолжал двигаться в теле девушки, но его только что начатый рассказ настолько был ей интересен, что она позабыла о той неприятной боли, которую испытывала сейчас. Она будто даже начала чувствовать удовлетворение и ей стало куда приятнее. Ее дыхание стало ровным, но иногда оно прерывалось, когда он снова и снова входил в нее. Если уж ему удобнее именно так рассказывать о своем прошлом, которое могло бы раскрыть хоть половину колоды карт, тогда Сандра сделает или согласится на все, что ему угодно. – В каком…смысле…сдерживаться? – прерываясь между словами спросила она, не боясь, что это разозлит его. Ведь все тузы у него в рукаве, и ему не за что сейчас срываться на нее. Он все также продолжал держать ее за подбородок, иногда надавливая ей на горло, чтобы она могла прижиматься к нему как можно сильнее, чем доставляла бы больше приятных ощущений. – В тот день, который запечатлен на фотографии, – продолжал Чонгук, – я играл со своими новоиспеченными друзьями в футбол. Ну как футбол, – пятилетние дети не особо понимали правила игры, поэтому просто пинали друг другу мячик, падали, потому что на бегу спотыкались о него, получали синяки. Тогда мы с матерью как раз переехали в новый дом, когда она еще была молода, красива. Ты, наверное, и сама знаешь, что молоденькие проститутки всегда нарасхват. Поэтому и платят им иногда в два раза больше положенного. Такой и была моя мать – звездой борделя, как и ты когда-то… – Сандре было не очень приятно слышать упоминание об этом, поэтому она на секунду закрыла глаза, чтобы прогнать незваные мысли. – Мы действительно даже могли позволить себе нормальный дом, проживание в тепле и уюте. Она могла покупать мне детские вещи, игрушки. Моя мать умела тщательно скрывать то, кем она была: днем она была обычной домохозяйкой, любящей единственного сына; ночью же, когда все соседи уже спали, надевала все эти вульгарные шмотки и уходила на работу, оставляя меня одного. Тогда я не понимал, почему мама постоянно куда-то уходит ночью, но я видел разницу между незаметной поношенной юбкой на два размера больше и этими кожаными поясами, едва прикрывающими зад. Поначалу я думал, что какая-то незнакомая мне женщина всегда пробирается в наш дом, чтобы что-то украсть, но когда мать видела, что я просыпался, она укладывала меня спать обратно, естественно в том самом виде, который являлся ее работой. Из-за этого, я понял, что это она, моя мама. В тот день на фотографии один из моих друзей очень сильно пнул мячик, и мне пришлось бежать за ним. Его остановил какой-то мужчина с фотокамерой, который, как оказалось, был нашим соседом: я очень любил играть с его псом, который часто подбегал ко мне, когда его выгуливали. Он поднял этот мяч и отдал мне. Помню его настолько воодушевил мой потрепанный вид и улыбка до ушей, что он попросил меня остановиться и немного попозировать ему. Так и получилась эта фотография. Он подарил ее моей матери, которой настолько понравилось, как я был изображен, что она поставила ее в рамку и всегда любовалась на своего сынишку, когда фотка попадалась ей на глаза. Ты бы видела сколько счастья было на ее лице в те моменты. Вспоминаю об этом и прям выворачивает… – хорошие воспоминания всегда доставляли Чонгуку массу неприятных мыслей, от которых он становился только злее, поэтому он вдруг резко отпустил подбородок Сандры, а затем очень сильно надавали на ее плечи, одновременно увеличивая темп. Девушка с силой закусила губу, хватаясь руками за простыню, словно готова была разорвать ее на мелкие кусочки. Вскоре она почувствовала протяжный стон парня, и что-то жидкое и горячее оказалось на ее спине. Чонгук резко оттолкнул ее, выбираясь из кровати. Он быстро накинул на себя боксеры и джинсы, оставляя голым торс и, пригладив руками свои взмокшие волосы, пряди которых все равно выбивались на его лоб, посмотрел на Сандру, которая уже пыталась полностью прикрыться от его взора. – Хоть ты и не очень хорошо разговаривала со мной до этого, мне понравилась твоя сегодняшняя покорность, – Сандра посмотрела на него, в ожидании продолжения того, что он скажет дальше. – Я вижу тебе очень интересно мое прошлое и то, как из этого, – он указал пальцем на фото, – я превратился в это, – затем на себя. – Если ты считаешь нужным, ты можешь рассказать. Я готова выслушать, – спокойно сказала Сандра, опуская глаза вниз. Она еще больше натянула на себя одеяло, оставив открытой лишь часть бедра и лодыжку, из-за того, что вдруг почувствовала приступающий жар, а верхушка простыни была приятно холодной. Она без использования резинки закрутила свои распущенные волосы в пучок, а затем опустила голову на подушку, готовая внимать каждому сказанному Чонгуком слову. Он усмехнулся, изображая ухмылку на своем красивом лице, уселся на пол рядом с кроватью, и взяв с тумбочки переполненную пепельницу, поставил рядом. Он достал из кармана пачку «Chesterfield» и, вытянув одну сигарету, закурил, чиркнув зажигалкой. Дым от его сигарет был более тяжелым и резким по вкусу, который сильно отличался от ее ментоловых, но он был под стать тому, кто его выдыхал. Чонгук делал медленные и большие затяжки, прищуриваясь, когда дым попадал ему в глаза. Девушке казалось, будто он выкуривает одну сигарету целую вечность, а ей было так интересно знать, что же было дальше. После того, как он затушил первую, Сандра улыбнулась, в надежде, что сейчас наконец-то начнется повествование, но когда он вытащил из пачки следующую, лицо девушки снова приняло хмурый вид, ведь ей так не хотелось снова ждать эти мучительные несколько минут, пока он выкурит все до фильтра, а потом только начнет говорить. Но долго ждать не пришлось. – Через несколько дней после того, как меня сфотографировали, я узнал то, что должно было навсегда помочь мне понять, что человек – это отвратительное мерзкое животное, не знающее пощады, меры, сочувствия и сострадания. Когда моя мать в очередной раз ночью ушла на свою мерзкую работу, мне не спалось. Я все думал о том, куда же все-таки она уходит, но конечно же все предположения маленького ребенка заканчивались на том, что она какое-то подобие Санта-Клауса, который дарит другим детям по ночам подарки. Звучит смешно, ведь на дворе было лето. Но когда я нечаянно подслушал один из ее разговоров, впервые услышал упоминание о ночных бабочках, поэтому и подумал, что моя мать что-то вроде ночной феи, которая улетает, чтобы порадовать остальных детей, а утром снова превращается в обычного человека. И пока я размышлял о том, какая у меня замечательная и заботливая мама, любящая детей, я услышал детский плач за окном. В моей комнате все окна выводили на задний двор соседа. Именно там я увидел одного из моих приятелей, с которым я пару дней назад строил город из песка и сражался за пульт от радиоуправляемой машинки. Рядом с ним был его отец, в котором я узнал того самого фотографа, который подарил моей матери мою собственную фотографию. Вот только в тот момент он не показался мне таким добрым, каким был, когда попросил меня ему попозировать. Первое, что меня испугало – это то, что он треснул своего сынишку по башке, после чего я понял, почему пацан плакал. Но когда эти невинные подзатыльники переросли в чистое рукоприкладство, в душе я забил тревогу. Он начал в буквальном смысле избивать его везде – по рукам, ногам, голове, животу, а когда парень начинал орать от боли, сосед затыкал ему рот, боясь, что он разбудит соседей. Я вдруг начал спрашивать себя – что же такого мог натворить этот маленький бедолага, что его так наказывают? Мне вдруг стало страшно, и я на секунду отвернулся от окна. Но конечно же, детское любопытство взяло свое. Когда я снова посмотрел на их задний двор, я увидел уже другую картину: парнишка валялся на земле, а отец продолжал избивать его, вот только в силу вступили уже не руки, а ноги. И били они со всех видимых и невидимых мне сторон. Мужик словно взбесился, отключился от внешнего мира, ему сорвало башку, потому что он все продолжал и продолжал бить, причем со всей силы. Это продолжалось еще пару минут. За эти две минуты мой приятель уже перестал орать. Перестал двигаться. И, как ты поняла, – дышать тоже. Когда его обезумевший папаша успокоился, он попытался растормошить своего сына, но тот не подавал признаков жизни, оставаясь лежать ничком на земле. В тот момент я впервые узнал насилие, в самом худшем его проявлении. Впервые узнал, что такое убийство. Смерть. А мне было всего пять лет, – Чонгук вдруг сделал паузу, посмотрел на фотографию и улыбнулся. Затянувшись сигаретой, он громко выдохнул и затушил ее о дно пепельницы. – Когда я увидел, как моего друга забил до смерти его собственный отец, я поклялся себе, что никогда не буду брать с него пример. Ведь это не та доброта, которой всегда учила меня мать. Я думал, что никогда не ударю ни одного человека, когда был на похоронах Дэни, – Сандра поняла, что так, видимо звали этого мальчика, поэтому не стала уточнять, – я думал, что никогда не ввяжусь ни в одну драку, когда каждое воскресенье приходил на его могилу, я думал, что ни один человек никогда не пострадает из-за меня, когда я смотрел, как его отец ходил по земле, все еще продолжая быть нашим соседом, ведь его даже не обвинили в детоубийстве, признав причину смерти то, что мальчик просто выбрался ночью из окна своей комнаты, решив посидеть на крыше, но сорвался и упал вниз. Этим якобы объяснили множественные переломы, а синяки, которые были по всему телу, – всего лишь результаты постоянных игр со своими соратниками, якобы, что не случается с детьми, когда они шныряют тут и там. Именно так решили закрыть это дело. Его отцу даже не пришлось понести наказание. Шли годы. Я рос, а мама старела. В тот день, когда ее уволили из борделя из-за того, что она уже перешла возрастные рамки, нам пришлось уехать из этого района в более дешевый. Я перестал приходить на могилу к Дэни, а также перестал видеть рожу его папаши. Чем старше я становился, тем больше понимал. С тех пор, как я узнал о настоящей причине того, почему мама в детстве уходила по ночам, я стал задавать больше вопросов, а мать стала меньше со мной разговаривать, дабы меньше отвечать. Она перестала казаться мне самой лучшей женщиной на свете, потому что, когда я видел ее в том образе, который был, по ее мнению, ее жизнью и любимой работой, я стал презирать ее. Все то хорошее, чему она учила меня всю жизнь начало улетучиваться из моей головы, превращаясь в нечто ненавистное и неприятное. Я стал срываться на мелочах, постоянно менялось настроение, я начал курить, ходить на вечеринки, которые устраивали мои богатенькие знакомые, ввязываться в драки, которые так ненавидел. Когда мать скатилась до дорожной шлюхи, она вообще перестала меня замечать. Она вспоминала обо мне только тогда, когда по инерции доставала две тарелки, чтобы разогреть нам еду быстрого приготовления. На тот момент, когда я ушел из дома, мне уже было восемнадцать. Тогда я крупно с ней поссорился, и она выгнала меня. В тот день добра во мне больше не осталось. Я стал презирать и ненавидеть всех тех девушек и женщин, которые хоть как-то были связаны с проституцией и продажей собственного тела другим мужчинам. Мне очень сильно захотелось истребить мир от этих грязных потаскух, ведь именно то, чем они занимаются, превратило мою мать из прекрасного светлого человека в то ужасное существо, каким я помнил ее в последний раз, когда видел. Сначала это было лишь навязчивой идеей. Но потом, я превратил это в жизнь. Уйдя из дома, я скитался по улицам. Ночевал на вокзалах, лавках, летом, и везде, где было более-менее тепло – зимой. Еду я воровал, где это было возможно. Так разработалась ловкость рук. В один день мне не удалось ничего своровать, поэтому я остался голодным. А на второй, меня поймали, поэтому я снова ничего не смог закинуть себе в рот. Когда я впервые собственноручно убил человека, я не ел около четырех дней. Именно тогда я понял, что готов на все, чтобы съесть хоть кусочек хлеба. Прогуливаясь по ночным переулкам, я наткнулся на одного бомжа, который мирно спал, укрывшись картонкой. Я никогда не понимал, каким именно образом этим бездомным удавалось добывать себе еду, но рядом с ним лежал довольно большой кусок того самого хлеба, о котором я мечтал несколько голодных дней. Я хотел лишь незаметно украсть его, пока тот беспробудно спал. Но я и не думал, что они настолько чувствительны, когда дело касается их добычи. Мне почти удалось заполучить желаемое, как он неожиданно вскочил и начал избивать меня. Не сильно, но достаточно, чтобы я отвалил. Сначала я просто просил его остановиться, защищаясь от его нападок, но когда его удары становились сильнее, меня это разозлило. Я впервые в жизни подумал, как мне хочется расправиться с ним, лишь бы он дал мне спокойно поесть. Я не помню, как мне под руку попался тот нож, я не помню, как нанес ему несколько смертельных ударов в горло, но я помню, какой кайф я получил после того, как насладился этим несчастным куском хлеба, в то время как кровь фонтаном вытекала из сонной артерии этого бедолаги. Тогда-то меня и заметил босс, который буквально подобрал меня, обогрел и накормил. Сначала, я бы утверждал, что именно он сделал меня таким, какой я сейчас, но думаю, это было бы не совсем корректно. Он не заставлял меня убивать. Я был инициатором и исполнителем. Он лишь научил меня самообороне. Профессиональной самообороне. А вот дальше я сам решал, как именно мне использовать те знания и умения, которые я получил. Я понял, что это сделало меня сильнее, увереннее в себе. Чем больше я тренировался, чем больше жертв было на моем счету, тем больше меня начали бояться. Процесс убийства стал для меня искусством, а жертвы – моим вдохновением. Конечно же, я не убивал всех без разбору. Исключением были лишь шлюхи, которые стали моим двойным развлечением. Как я уже говорил, навязчивая идея превратилась в реальность. Когда босс подарил мне мое первое собственное оружие, чем и оказался мой нож, с которым я, как ты знаешь, никогда не расстаюсь, я уже знал, кто будет тем, на ком я испробую его в действии. Я нашел отца Дэни на следующий день, после вручения холодного и острого подарка. Конечно же, он не узнал меня, ведь прошло двенадцать лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. Но я заставил его вспомнить того маленького мальчика, которому он так любезно вручил тот мяч. Заставил его вспомнить, когда прокручивал рукоятку воткнутого ему в солнечное сплетение ножа, от чего он даже пискнуть не мог, зато глаза ого-го как раскрыл. И он вспомнил, когда его последним перед смертью словом было имя... – Чонгук… – тихо произнесла Сандра. Но Чон слышал и с довольной улыбкой повернулся к ней. – Именно, детка, именно… – он поднялся с пола и пошел в сторону бара, откуда достал бутылку виски и налил себе и Сандре. – Но как связана фотография со всей этой историей? – спросила она, принимая стакан из его руки. – Когда моя мать впервые заполучила эту фотку, она всегда ставила ее на видное место, куда бы мы не переезжали. Из-за этого мне постоянно приходилось натыкаться на нее, и она всегда напоминала мне те дни, когда я был этим добрым светлым ребенком, без капли злобы в душе. Когда меня что-то бесило или раздражало, в памяти всплывало это фото, и воспоминания подавляли все негативные эмоции. Оно стало неким барьером для меня. Стеной, через которую мне не перепрыгнуть. Оно настолько въелось в мой мозг, что всегда помогало справляться с той агрессией, что постепенно копилась во мне. Иногда доходило до того, что когда я сильно ругался с матерью, мне хотелось заехать ей по лицу, чтобы привести ее в чувства, но я не поднимал руку, потому что знал, что люблю ее, что она все равно дорога мне, какой бы она ни была, и что когда мне было столько же лет, сколько на этом вечно всплывающем в памяти фото, я любил ее сильнее всех на свете. Я словно вечно останавливался на середине. На середине возгорающегося безумия. Когда я уходил из дома, я тайком забрал это фото с собой. А когда переехал в этот дом, поставил на видное место, чтобы оно всегда останавливало меня, когда было бы необходимо. – Оно останавливало тебя, когда ты был со мной? – спросила Сандра, отпивая золотистую жидкость из стакана. – Нет, – честно ответил Чонгук. – Почему? – Не знаю, просто по какой-то непонятной мне причине я и без фото знаю, когда мне остановиться… Сандра вдруг встретилась с ним взглядом. В первый раз она видела что-то большее, чем презрение в его глазах. В первый раз они смотрели друг на друга больше, чем несколько секунд. Она словно читала его, а он читал ее. Разница была только в том, что ей было действительно интересно. Теперь она знала все. Теперь она больше стала понимать. Его детство действительно было нелегким. Молодость ужасной, а взрослая жизнь просто сущим адом. Конечно Сандра сочувствовала ему. Сочувствовала по-настоящему. Но вот бояться стала еще сильней. Поэтому побег все еще казался ей наилучшим решением. – Мы просидели с тобой весь день, – Чонгук указал на окно, за которым было уже темно. – Кажется, мой рассказ был очень долгим, – он одним залпом осушил стакан с виски и поднялся, чтобы поставить его на тумбу. – Поздравляю, детка, ты смогла вытащить из меня историю моей жизни. Надеюсь, ты довольна, теперь, когда знаешь все, – он вдруг снова превратился в того дерзкого, холодного, беспринципного Чонгука, которого Сандра всегда знала. А она ведь уже успела обрадоваться, что он наконец-то ей открылся. – Если ты думаешь, что теперь мы будем частенько разговаривать так по душам, не раскатывай свои милые губки, а иначе закатаю их обратно и зашью нитками, для верности, чтобы обратно не раскатались, – вот он, тот Чон Чонгук, которого она всегда знала. – Вздумаешь использовать хоть что-нибудь рассказанное мной сегодня против меня, учти, – тебя ждет участь еще хуже, чем у бедняги Дэни, который даже до сознательного возраста не дожил…пусть земля ему будет пухом. Ты все уяснила? – Сандра лишь кивнула, как она делала это всегда, когда он задавал подобные вопросы после подобных угроз. – Отлично. Можешь идти в душ и лечь спать. Мне нужно уйти по делам. Девушка встала, не снимая простыни со своего тела и отправилась в ванную комнату, прикрыв за собой дверь. Собрав нужные вещи, Чонгук быстро накинул на себя черную футболку и кожаную куртку. Пока он поправлял поднявшийся на ней воротник, его взор упал на окно. Сначала он ничего не заметил, но под определенным углом дневной свет отобразил на нем несколько слов, которые были выведены на запотевшем стекле. Из любопытства парень подошел поближе, чтобы разглядеть то, что было написано. Сначала он изобразил удивление на своем лице, вспоминая о том, как Сандра могла узнать об этом, а потом он поднял свою руку и вывел еще несколько слов, рядом с тем, что уже было написано. Когда Сандра вышла из душа, Чонгука, конечно же, уже не было. Она отправилась на излюбленное окно, где ей хотелось посмотреть на любимый вид города и затянуться сигареткой, после долгого и насыщенного новой информацией утра. Сделав первую затяжку, она посмотрела на окно. Девушка вспомнила, как несколько часов назад выводила на нем буквы, пока ждала, когда Чонгук вернется домой. И какого было удивление, когда она увидела ответ на то, что написала просто так. Ей даже было немного смешно от того, что этот ответ показался ей перепиской, которой часто пользовались влюбленные парочки в школах, чтобы назначить друг другу свиданку. Она всегда узнает Чонгука по его общению, потому что простые ответы просто не в его стиле. «– C днем рождения, Ч.», – аккуратными буквами было выведено рукой Сандры на окне. «– Как это мило, детка. Я уже мысленно задуваю свечки, воткнутые в твое прекрасное тело. Ведь моим тортиком была бы ты, не так ли?», – ответил Чонгук.