By the way

      Йородзуя бесит перманентно: с его идиотской приклеенной бородкой, заевшей пластинкой обреченного убийцы, что он повторяет весь день, словно Теракада платила ему за то, чтобы бесить Хиджикату. Впрочем, даже так он умудряется влезть, когда не просили, и исправить то, что, казалось бы, непоправимо. И никто даже бровью не ведет, будто подобное само собой разумеется.       А после Йородзуя не затыкается ни на секунду, Хиджиката жалеет, что снял с него наручники. Понимает, что они бы лишились и репутации, и головы, и не только в прямом смысле, и он прекрасно понимает, что такое благодарность, но слушать его невыносимо.       Одно бесит больше всего.       – Эй, Тоши, ты мне должен, – нагло тянет Йородзуя, слава богу, избавившись от тех монотонных интонаций, что уже в печенках поселились за день.       – Теракада вам заплатила, – огрызается Хиджиката, честно говоря, не имея ни малейшего представления, почему должен лично он.       – Отцу-чан платила за то, чтобы мы были милым талисманом, а не врывались на поле боя. Разве так должны вести себя злостные пожиратели налогов, после того, как рядовые граждане сделали за них всю работу, а, Тоши?       Хиджиката закуривает сигарету. Это вторая за последние пять минут, в пачке осталось всего три, и он не уверен, что никотина в них хватит, чтобы успокоить его расшатанные нервы.       – Я уже говорил тебе, – выдыхает он, голос дрожит от сдерживаемой злости, – кто тебе разрешал называть меня по имени?!       Лицо Йородзуи растягивается в ухмылке, Хиджиката чертыхается, осознавая, что повелся на его тупые подначивания. Он обещает себе каждый раз игнорировать и ни черта не может.       – Ну же, Тоши, хотя бы угости Гин-сана выпиской после тяжелого рабочего дня.       – Да у кого тут был тяжелый рабочий день?!       Сигарета заканчивается в три затяжки и ни разу не успокаивает. Хиджиката пытается глубоко дышать, вспоминая дыхательную гимнастику и подумывает начать медитировать, но наглая рожа никуда не девается. По крайней мере, он рад тому, что репортеры отстали от них, и что Йородзуя стянул с себя тот отвратительный парик и бороду. Это не возвращает ему ни капли адекватности, но в тоже время…       – Ладно, – сдается Хиджиката, – в восемь?       Йородзуя расплывается в улыбке, будто маленький ребенок       – Всегда знал, что с тобой можно иметь дело, Хиджиката-кун, – хлопает он по плечу, разворачивается, зовет собираться свой детский сад. Хиджиката смотрит ему вслед и думает, какой же Йородзуя раздражающий, особенно, когда получает то, что хочет. И в тоже время радуется, что не слышит своего имени из его уст, потому что… почему Хиджиката еще не придумал, но ощущает, что повторять подобное не хочет, оно кажется ему каким-то странным, а странностей в его жизни и без того хватает.