By the way

      Кровь пропитывает толстый пиджак белой формы, скользит по пальцам и не дает ухватиться. Цепь наручников задевает нашивку. Тецу громко и настойчиво молится богам, периодически кричит на водителя, будто тот не знает дорогу до больницы.       Машину дергает резко в сторону. Кто-то сигналит: одним длинным раздражающим гудком. Гинтоки вцепляется в первое попавшееся, и так глупо пальцы застревают в шлевках ремня.       Хиджиката — тот самый, что как идиот ловил пули, доказывая свою точку зрения, и улыбался, получив признание, которого не ждал, а потом рухнул в обморок от кровопотери, — улыбается и сейчас. Словно не его везут в больницу полудохлого.       Словно не его под ошарашенные крики всего Шинсенгуми затолкали в машину, словно не его Гинтоки пытается зачем-то прижать поближе, удержать в ровном положении на каждом резком повороте, ощущая как заполошно у него самого бьется сердце.       — Что ты… — пытается Хиджиката хрипло, но что-то булькает в горле — он кашляет, Гинтоки поворачивает на бок его голову — между кашлем на пол летят кровавые ошметки, смешанные с пеной. Цепь наручников вжимается в ухо, оставляя красный след.       — Ключи ищу, придурок. Куда ты их дел?       Хиджиката вместо ответа, ожидаемо, кашляет только больше.       — Не отвечай. Просто не дергайся.       Водитель вновь выкручивает руль, машину тянет вправо, голова на коленях бьется об ручку. Гинтоки чертыхается, опускается ниже, подставляя предплечье: не хватало еще, чтобы единственный здравый человек в Шинсенгуми повредил себе голову.       Впрочем, он и так ее повредил — Гинтоки этому стал свидетелем. Только он и сам свою повредить успел когда-то, хотя никто ведь не бил — иначе зачем было признаваться, черт возьми?       Хиджиката кашлять перестает, но глаз не открывает, лицо выглядит бледным и холодным. Гинтоки пытается повернуться спиной к дверям и упереться ногами, чтобы не шатало так сильно на поворотах, вцепляется в плечо — на белой ткани выступает кровь, — и чертыхается, замечая как сильно надавил. И как дрожат собственные пальцы.       Тецу молится уже тише, но водителя подгоняет. Гинтоки закрывает глаза и вслушивается в дыхание и тепло, забывая про ключи.       В больницу следом приезжает половина Шинсенгуми — занимают коридор, выглядят ничуть не лучше: бледными лицами сливаются с белыми стенам, ожидая вердикта хирургической бригады.       Кондо снимает, наконец, тупые наручники. Гинтоки не спрашивает, почему его вообще допустили сюда — военного преступника, поимкой которого Хиджиката так хвастался. Кондо смотрит с прищуром, но не тем восторженным, которым смотрел Хиджиката, когда цеплял наручники, когда с победной улыбкой заталкивал в машину. Не сопротивлялся Гинтоки тоже не знает почему: какая-то часть уверяла, что Хиджиката — настоящий полицейский, а прохладная сталь наручников в этом убеждала не хуже слов.       А еще… все эта ситуация отдавала тупой ролевой игрой. Где Гинтоки не в преступлениях признался, а в том, другом, в чем не хотел бы. Или хотел, но не мог.       — Он не в чем не виноват, — вклинивается Тецу почти плачушим голосом. — Кондо-сан, я могу за него поручиться.       «Я тебя с крыши столкнул», — думает Гинтоки с усмешкой. Но лицо не меняется, он смотрит на прищур Кондо — слишком добродушный, чтобы обещать ночь в камере, такой… восторженный, будто у матери, что наконец-то дождалась внуков.       «Он знает», — кривится осознанием Гинтоки, и становится совсем хреново.       Он не хочет вмешиваться в дела Шинсенгуми, не хочет, чтобы Хиджиката знал, что он торчал здесь с его подчиненными, не хочет оправдываться и говорить, зачем он самостоятельно ляпнул про Широяшу. Полицейскому. Чтобы похвастаться? Намекнуть, что шутить с ним не стоит? Убедить, что Хиджиката может надеяться на его поддержку? Сработать-то сработало, но теперь бороться с последствиями не оставалось сил.       — Передай ему, что он придурок, — бросает Гинтоки, разворачиваясь. Запястья отчего-то отчетливо горят.       Тецу тащит с собой, чтобы доставить письмо на могилу брата Хиджикаты, и подобное — последнее, чего Гинтоки хочется. Ему кажется, что он дошел до той стадии мелодрамы, где начинается знакомство с родителями, и, смотря на могилу, пытается представить откровенную чушь: как бы отреагировал Тамогоро на подобную ситуацию? Если Кондо знал, Хиджиката наверняка рано или поздно написал бы брату. А может… он уже?       Гинтоки ежится, поглядывая на каменный постамент. Тецу льет слезы, слушая истории матери Тамогоро, а Гинтоки ни смешно, ни грустно. Но плакать хочется тоже. По большей части от отчаянья.       Письмо Тецу так и не оставляет, запускает самолетик в реку, а Гинтоки приходит в голову гениальная мысль: такая глупая и детская, что хочется глупо хихикать.       Но он успевает закончить до того, как решит, насколько сошел с ума — он пишет Хиджикате письмо, и закидывает в окошко больничной палаты. Всего второй этаж, рядом козырек — дело-в то. Он забирается ночью, пациенты из палаты над козырьком смотрят с ужасом, тянутся куда-то, тыкаются в тревожные кнопки. Гинтоки успевает закинуть письмо до того, как настоящая полиция его поймает.       В письме ничего особенного: он пишет общие фразы, и что требует награды за помощь, а не обвинений. И что они с Тецу ездили на могилу его брата. Не знает, зачем — просто так. Потому что хочется.       Ответ приходит на следующий день. Доставка по городу не занимает много времени, но ответа Гинтоки не ждет. Или думает, что не ждет. Шинпачи буднично собирает корреспонденцию и отдает письмо. Почерк у Хиджикаты каллиграфический — Гинтоки терпеть не может выводить каждую деталь: не хватает терпения и времени, а еще денег на чернила, и он пользуется ручкой — у Хиджикаты времени словно с запасом: каждая линия выведена идеально, вот только письмо состоит из одного «Приходи. Лично поговорим». Что бесит.       Гинтоки зачем-то приходит, придурковато мнется за дверью, прежде чем вальяжно ввалиться.       — Отлыниваешь от работы, Хиджиката-кун?       Ловит в ответ поднятую бровь, и заваливается на пустующую соседнюю постель. Хиджикате как всегда везет — в палате он один, хотя и не в одноместной. Гинтоки с показным отвращением оглядывается.       — Сколько налогов уходит на твои хоромы?       Хиджиката вновь не отвечает, прижимает к столику указательным пальцем лист. Гинтоки узнает в нем свое письмо и мысленно вздыхает. В груди что-то дергается, но он предпочитает игнорировать и вскидывает подбородок.       — И что? Мне нельзя посещать кладбища, потому что там похоронены твои родственники?       Хиджиката скованно улыбается и качает головой.       — Просто думал, — голос его хриплый, что почему-то вызывает мурашки, ползущие по позвоночнику, — насколько странно будет, если я позову тебя с собой?       «Будет» звучит… не к месту, отдает обещаниями, которых Гинтоки не давал. Кажется, что они окончательно оказались в той самой мелодраме про знакомство с родителями, только она не милая и не смешная — ни разу не комедия, а какая-то путанная история, для которой нет ни одного подходящего жанра.       — И твой почерк — ужасен, — смеется Хиджиката, будто совершенно другой человек. Не тот, который пару дней назад смотрел горящими глазами и обещал посадить. Не тот, что щелкал на запястьях наручниками.       Этот Хиджиката странный. Непонятный. Смотрит как-то неправильно тепло, улыбается не к месту, говорит какую-то чушь, что не имеет никакого отношения к ситуации, в которой они увязли глубоко и надолго. И от этого в груди разливается совершенно необъяснимое тепло. Что-то дрожит и рвется. Что-то горит желанием обхватить за шею, прижать крепко и высказать все, что думает про придурка с ужасным идиотским характером.       Гинтоки прикрывает глаза.       — Ты — совсем дурак под пули лезть?       — От дурака слышу.       Но узел, свернутый в груди, не отпускает. Держит крепко. Чем бы не являлся.       Он поднимается с постели, пока петли еще не стянуло так сильно, что не вырваться.       — Ну, выздоравливай, — думает секунду, хмыкает себе под нос, ощущая как глупо в голове звучит предложение. — Звони как выпишут.       — Обязательно, — Хиджиката скалится как настоящий, привычный, знакомый. — Мы еще не закончили, Широяша-доно.       Однако отчего-то не звучит угрожающе. Скорее… заигрывающе. Отчего-то Гинтоки хочется поиграть в эту игру подольше.