By the way

      Открывая глаза, Гинтоки замечает того, кого видеть не планировал, и невольно хмурится. Кагура и Шинпачи устроили наблюдательный пост в комнате, а он едва-едва успел выдохнуть, оставшись один, как получил вот это.       Хиджиката заходит, словно к себе домой, ловит взгляд — Гинтоки хочется отвернуться, он никогда раньше не замечал за собой подобного желания, чтобы он и не мог смотреть кому-то в глаза, но конкретно с ним… он вздыхает, приподнимаясь, чтобы сесть. Хиджиката порывается помочь, но так и замирает на полпути с поднятыми руками, не касаясь. По хорошему, следовало бы обсудить многое, расставить точки над всеми буквами, что требовали точек, и начать жить долго и счастливо, как в сказках, но сама мысль об этом приводит в бешенство. Он терпеть не может разговоры по душам, и тем более, когда они касаются его самого. Может давать советы и никогда им не следовать самостоятельно, потому что…       Хиджиката смотрит напряженно, и повисшая тишина угнетает, Гинтоки прикрывает глаза — плана нет, он утомился играть в игры и хочет, чтобы все, наконец, стало просто и обычно. Не играть в малопонятные игры, не слушать, как Тама задает вежливые вопросы, а потом шутит, что ей не интересно, где и с кем Гинтоки проводит время по ночам, видеть как снисходительно поглядывает Отосе, и как кривится Катерина после того, как застукали, что он целовался с придурком под лестницей…       А больше всего раздражает тот факт, как легко и беспечно Хиджиката развернулся, когда увидел их за решеткой в резиденции Садасады… будто путанница между ними не имела никакого значения, а собачья выслуга — превыше всего.       Выдыхает медленно и решает, как это все чушь. В конце концов, он остался в живых в том числе из-за идиотов в полицейской форме, собравшихся ради справедливости. Утомленно заваливается на бок, вынуждая Хиджикату ловить, едва ли не промахиваясь, но тот удерживает, обхватывает за плечи. Гинтоки мысленно его хвалит, устраивая голову на плече.       — Что ты?..       — Замолчи, — он замирает, не двигаясь. Раны под бинтами ноют как сумасшедшие, начинает тошнить от головокружения, но он плюет на все это, потому что Хиджиката горячий и, в самом деле, Гинтоки готов себе признаться, что скучал по теплу и знакомому запаху, отчего-то напоминающему раскаленный жарой воздух, смешанный с терпким табаком и призрачным шлейфом чернил, словно Хиджиката полночи выписывал отчеты, выводя каждую линию. Хочется спросить, сколько подозрительной деятельности он приписал такому законопослушному гражданину, но Хиджиката опережает:       — Что ты от меня хочешь?       — Это ты сюда пришел.       — Я пришел задать вопрос.       Вздыхая от безысходности, Гинтоки выбирает сдаться.       — На данный момент, я хочу, чтобы ты заткнулся и…       Хиджиката кладет ладони на спину — точно думает о том же, — сжимает второй плечо, неуверенно, легко, словно боится. Гинтоки почти готов реветь от безысходности и того, насколько все запуталось,       — Это не ответ, — настаивает дотошный Хиджиката.       Гинтоки злится, хватает за полы кимоно и дергает вниз, отчего тот упирается в бинты острыми локтями. Швы, небось, ползут, боль кошмарная, но Гинтоки настолько плевать, что он почти об этом не думает. Тянет Хиджикату ближе, утыкается носом, вдыхая тепло, находит губы на ощупь, вцепляется в голову, не давая отстраниться и сбежать, целует с такой силой и настойчивостью, словно страсть способна избавить от лишних мыслей, тянется вверх, когда Хиджиката протестующе мычит и пытается вырваться.       Не знает, почему так отчаянно хочется удержать и почему кажется, что все разрушится, если позволит ему уйти.       Хиджиката упирается ладонью в грудину и вжимает с силой в футон. Ребра ноют, Гинтоки сбивается со вдоха и все же отпускает, откидывает голову на подушку и пытается перебороть желание начать материться.       — Что ты делаешь? — звучит и раздраженно, и непонимающе.       Гинтоки может представить, что у него в голове, ведь они все еще, должно быть, мыслят одинаково, однако… не знает толком, что происходит в собственной голове.       — Весьма очевидные вещи. — Поднимает руку, ныряя под приоткрывшийся край кимоно, проводит по теплому животу, ощущая поджарые мышцы, что перекатываются под пальцами. Хиджиката едва вздрагивает, ежится, словно от щекотки, но убрать руку не пытается, выгибает бровь в немом осуждении.       — Ты в бинтах с головы до ног, что ты собрался делать? — Одного взгляда не хватает для убедительности. Гинтоки все равно, что в нем несколько метров кетгута в зашитых ранах и полувыведенный паралитик, он хочет только одного — чтобы Хиджиката остался и никуда не уходил, и, если эти отношения сводятся к сексу, то так тому и быть.       — Довериться тебе и надеяться на твою аккуратность, — улыбается Гинтоки.       — Чего? — голос забавно булькает, срываясь на гласной.       Это странно говорить об этом, непривычно, Гинтоки не думал, что будет планировать такие мысли, не знает, как именно их сформулировать, однако Хиджиката оборачивает беспокойства в шутку.       — Твое «я не подчиняюсь Шинсенгуми» свернуло куда-то не туда?       — Надо же, что ты вспомнил, — шепчет он. — Но я не собираюсь подчиняться Шинсенгуми. — Сглатывает свои же дикие мысли, сердце стучит как сумасшедшее, он пытается подняться на локтях, однако раны почти что режет заново. Он привык, но это ни разу не сексуально — находиться при смерти. Хиджиката снова поднимает бровь, чуть кривит губы неуверенно, Гинтоки тянет вниз, обхватив за щеки, и шепчет прямо в губы:       — Только тебе.