By the way

      — Нет, — качает головой Хиджиката, — человек при смерти — ни разу не сексуально.       Гинтоки хочется смеяться: они и правда думают настолько одинаково? Он откидывается на подушки, Хиджиката устраивается внизу футона, смотрит с долей разочарования в том, какие идеи лезут Гинтоки в голову.       — Я поговорить хотел.       — Я знаю.       Ни разу не помогает. Хиджиката злится — в полутьме видно плохо, но слышно как учащается дыхание. Кагура выпустила Хиджикату и, может быть, ехидно смеялась — слышно было только, как она сдала свой наблюдательный пост и умчалась к Отае на «мясной вечер», про который они тайно шептались. Гинтоки не в курсе, но говорить не хочется настолько, что отчаянная идея молча потрахаться показалась вполне неплохой. Как жаль, что не сработала.       — Как это, по-твоему, называется? — Хиджиката поочередно указывает на себя и на него. Гинтоки прекрасно знает как это называется. Случайные встречи в баре, редкие звонки, секс на нейтральной территории, делать вид, что незнакомы при встрече на улице — ни вопросов, ни ответов. Он знает, что это такое.       Знал.       В случайный секс не вписывается тепло, что разливается в груди каждый раз, когда Хиджиката улыбается. Не вписывается тот злополучный вечер, когда он истекал кровью на его коленях в машине, а сердце сжималось болью и ужасом. Не вписывается золотоволосый робот, о связи которого с Хиджикатой Гинтоки пытался и вовсе не думать, чтобы не разбиться вдребезги окончательно, надеясь, что хотя бы он-то не забыл. Не вписывается желание набрать выученный номер, слушая, как гудки сливаются с набатом в горле, чтобы спросить какую-нибудь чушь, а после кинуть непринужденное приглашение. Не вписывается и то, что он про Широяшу самовольно рассказал.       И вот то, что он только что ляпнул тоже не вписывается.       Ничего не вписывается.       Хиджиката в первую очередь.       — Это называется допрос, Хиджиката-кун.       — Не прикидывайся.       Гинтоки хочется резко подняться, но раны ноют, и он держится. Утром еще выворачивало наизнанку, он знает — резкие движения вряд ли пойдут на пользу.       — Ты все продумал, да? — кривится он. — Явился именно тогда, когда я не могу ни по морде тебе дать, ни сбежать, да?       — Тебе так сложно поговорить?       Гинтоки вздыхает.       — Тогда будет официально.       Хиджиката двигается ближе, укладывается рядом с футоном, подперев голову рукой. Смотрит явно насмешливо, но Гинтоки не оборачивается, чтобы узнать.       — И? Не сможешь переспать с шестью людьми за ночь?       — Да кто тебе рассказал?! — шипит он, вспоминая идиотскую шутку, что сумасшедшие женщины решили над ним подшутить. Хиджиката зачем-то отвечает на риторический вопрос:       — Отосе.       — Когда ты успел с ней дружбу завести?       — Каждый второй вечер, когда ты внезапно мне звонишь, а потом забываешь про время.       Гинтоки становится стыдно.       — Это было пару раз…       — Каждый второй вечер, — повторяет Хиджиката со спокойной улыбкой, что хочется удариться головой об подушку. Гинтоки осторожно приподнимается, — раны мгновенно сводит болью, — и решает повременить с попытками потери сознания. Косит взгляд на Хиджикату и ловит улыбку, что уже услышал в голосе.       Вспоминает больницу и дурацкий самолётик и почему-то злится.       — Какого черта горилла уже в курсе?       — Так вышло, — он отводит взгляд. Наверняка краснеет. Гинтоки надеется, что краснеет. Думает, что Хиджиката очень мило это делает: и взгляд отводит, и смущается…. Потом представляет как он обхватывает тонкими губами фильтр сигареты, как стискивает шершавыми пальцами рукоять катаны. И сглатывает, понимая, что бороться уже не с чем.       Хиджиката просто существует, а Гинтоки уже чувствует, насколько это сексуально. Он даже при смерти оставался до ужаса красив, и хотелось его защищать, даже если никто не просил, а наручники мешались.       А тогда в хост-клубе в Такамагахаре в чёрном костюме… красная рубашка шла ему до ужаса; Гинтоки мысленно плакал и завидовал, а потом потащил в ближайший отель под понимающе-насмешливым взглядом Кёширо. Даже хост, за которым шлейфом падали все девушки города, заметил, насколько Хиджиката физически сложен и какое личико смазливое… отпираться уже было некуда.       — Допустим, — кивает Гинтоки. — И в честь чего тебе ударило в голову желанием поговорить, а?       Хиджиката улыбается и берет в руки его ладонь с замотанными на пальцах волосками обещаний.       — Подумал, что лучше поздно, чем никогда.       Гинтоки смотрит на мизинец, где палец обхватывает волос куртизанки Сузуран, из-за любви которой он в поучаствовал в государственном перевороте и оказался при смерти… и столкнулся с другими неприятными воспоминаниями.       Не хочется больше никого терять. Только кажется, что чем дальше он пытается дистанцироваться от людей, тем больше ощущает влияния и зависимости от них. И ни черта это не помогает.       Гинтоки сжимает горячую ладонь.       — Ладно. Твоя взяла.