Won't you stay alive?

      23:29.       Чонгук всё время находился на стадии смирения и держался в руках, пока переступал порог этой квартиры и видел одно и то же изображение раз за разом. К сожалению, он был прекрасно осведомлен о том, что с годами не только фотографии принимают более серый оттенок, поэтому ему нечему особо было удивляться. Но когда он вновь входил, тихонько захлопывая дверь за собой, и останавливался, замирая, он опять не мог понять, как вообще он может видеть весь этот ужас в сотый раз и быть не в состоянии что-либо изменить?       Ноги парня почему-то подкосились, он фактически упал на холодный пол. Чонгук оглядывался по сторонам, опять не веря тому, что видит, и в глубине души надеялся, что всё это — сплошная галлюцинация. Это был невыносимо трудный день, и он предпочёл бы быть психом, запертым в психушку, лишь бы в реальности вся единственная правда, которую он знает и знал, оказалась ложью. Тогда почему же ничто не даёт ему покоя и обрушивается на него опять, ломая пополам снова и снова? Разбросанные вещи, перерытые шкафы и забранные последние сбережения — все следы того, что в этот раз отец чертовски много задолжал. И из тишины через боль вырывается его ухмылка. Ухмылка, а потом нервный смех, переходящий в плач. И тут не должно быть вопроса: чем только Чонгук это заслужил? Потому что эти стены слишком пропитались безысходностью.       Он просидел подобным образом, наверное, чуть больше часа. Может, двух или трёх. Возможно, ещё дольше, ведь Чонгук не считал. Просто крепко сжимая пальцы рук в кулаки и обнимая себя за коленки, парень покачивался из стороны в сторону под несуществующую мелодию и тихо плакал, вспоминая сюжеты дня, которые лучше всего будет навсегда забыть. «Я помогу тебе, Чон Чонгук»! — он слышал и мысленно не раз отвечал: «Нет, ты мне ничем не поможешь». Ведь Чонгук теперь не знал, где ему брать деньги; немного догадывался о том, что в школе его точно невзлюбили, и как с этим жить, продолжая на всё закрывать глаза, он просто не понимал. Хосок-хён, разве нашёл бы он из этого выход, когда в жизни Чонгука лабиринт слишком сложен, кажется, для любого ума?       Неожиданно послышался скрип двери, ручка дернулась и щель приоткрылась, а в коридоре показалась женщина. Она стояла в слегка ободранном свитере, старых джинсах и вязаных носках. Волосы на её голове были запутаны, а руки то и дело подрагивали после каждого шага. Мама Чонгука шла прямо к нему, пока не приземлилась на корточки около сына и не произнесла:       — Они забрали с собой отца. Чонгук-и, не сиди на полу, ты же пойдёшь его искать, верно? —  и её полуненормальная улыбка выглядела так жутко и пугающе, что совсем не мило, с заметной фальшью. Потому что Чон Чонгук знал, что этой женщине было плевать на то, что творится за четырьмя стенами её комнаты, а уж, тем более, на пьющего отца. — Ты должен сделать это, найти его….       И если у кого-то воспитание никогда не позволяло оставлять родителей без ответа и, уходя, громко хлопать дверью, то у Чонгука не всё в порядке с этим дерьмом. Но его и не учили поступать правильно. Прошлая жизнь уже давно оторвана с основанием и до конца. У Чонгука не существует тёплых воспоминаний. Выброшено этими же людьми и стёрто без шанса на восстановление.       7 декабря 2004 года.       Прежде чем выйти из дома, Чонгук пересчитывает наличные, примечая, что нужно было бы купить немного еды по возвращению домой, но тогда не хватило бы денег на транспорт до школы. Дилемма быстро перевешивает на автобус, потому что Чон лучше будет голодным, чем станет добираться целую вечность пешком, да ещё и под дождём. Поэтому Чонгук решает и, оставляя последние остатки пищи для матери, покидает дом, направляясь к единственному месту в его жизни, которое заслужило титул «неизменность».       Остановка. Погода с самого утра была немного дождливее, чем обычно. Чонгук зашёл в автобус, занимая своё место, и не заметил того, что не встретил сегодня Хосока, пока не оказался уже у стен своей новой школы. Но всё же это было из-за того, что места для мыслей о том, куда же тот подевался, у Чонгука в голове практически не осталось.       Он достал из своего шкафчика учебники, несколько карандашей и ручку; положил на парту и даже не подумал использовать их иначе, нежели как подушку для сна. Если вспомнить времена, когда парню всё ещё не было так тяжело, то Чонгуку нравилась учёба, пока он не понял, что особого смысла в ней нет. Ведь да, в конце концов, его бывший одноклассник был точно прав — он никогда не сдаст экзамены.       Как в тумане время поплыло после девяти часов утра. Чонгука за шкирку ни с того ни с сего вывели из класса, быстро сравняв с землёй, ведь такие люди, как его одноклассники, совсем не любят тех, кто на их вопросы не отвечает. Чонгук ощутил себя, словно сжатая бутылка из-под чего-нибудь, которую продолжали топтать и ещё сильнее скручивать, только вот толку от этого не выходило никакого. Разве что-то может сломать человека, который уже практически ничто?       — Ну же! Давайте! Бейте! — истерично смеясь, кричал им Чонгук, поднявшись в пятый раз после удара под ребро. — Сделайте мне ещё больнее! Думаете этого достаточно? Давайте, сильнее! Вы можете сделать меня ещё более жалким, так чего же вы ждёте?       И он на самом деле падал от чужих ударов. Чонгук падал и каждый раз понимал, что теряет что-то внутри себя; и чем больнее ему, тем сильнее его разум принимает это за должное и смиряется, что он на это уже фактически запрограммирован, что он не видит выход нигде и ни в чём. Почему-то перед глазами пронеслись все маленькие и большие мечты; все детские сказки, которые когда-то ему были известны; все чудеса мира и цвета жизни, наполненной столькими эмоциями; всё то, чего у него никогда не было. И всё это с новой секундой, с новым унижением, улетучивалось в никуда, исчезало, словно вместе с ним. И этот миг длился не меньше, чем целую вечность. Чонгук знал. И это не станет пиком его страданий. В этой жизни ничто не станет, верно? Ему хотелось кричать от этого, хотелось провалиться под землю, а потом самому расшибиться об эти кулаки, которые продолжали выбивать из него все силы до тех пор, пока учителя не сбежались на драку в туалете и на крики девушек. Но Чонгуку было недостаточно. Даже если тогда, когда его поднимали, а он практически терял сознание, он не был готов сдаться, несмотря на то, что опять проиграл. «Мне кажется, что я в любой момент могу сломаться», — проносилась похожая на мантру фраза вновь и вновь. И вот Чонгук уже ощущал тёплое одеяло, которое укрывало его, и начинал еле заметно плакать, ведь он невероятно вымотался и устал. Он был слишком слабым и разбитым для всего этого. Но даже если пытаться забивать и продолжать плыть по течению — то, к чему он стремился, всегда было тем, что дано для людей со спокойной жизнью.       15:32.       Как-то раз идя по дороге домой, Чонгук думал, существует ли то, что может окончательно его сломить, так, чтобы после уже ничто не могло его заставить хотя бы что-то чувствовать, не смогло бы восстановить. Он много времени потратил, чтобы прийти к выводу: однажды такое действительно случится. Это произойдёт и именно так внезапно, что он не заметит. И сегодня, в тот момент, когда он открыл глаза и ощутил, как в нос ударили запахи лекарств и каких-то незнакомых препаратов, Чонгук узнал, что это за чувство. Если раньше безразличие ко всему казалось сильным, то теперь он ощущал его настолько, что оно даже не отпугивало.       Чонгук лежал в школьном лазарете.        — Проснулся? — молодая медсестра радостно улыбнулась ему и, быстро подбежав, стала помогать подняться. — Аккуратнее, тебе должно быть сейчас очень больно, несмотря на обезболивающее, — говорила она.       Чонгук лишь отмахнулся от её руки, на секунду помедлил, а потом встал на ноги и направился к выходу, так ничего и не сказав.        — Но тебе нужно ещё… — пыталась возразить она, но что именно девушка сказала дальше, Чонгук так и не услышал, потому что вышел в пустой коридор.       Его дыхание было сбитым, сердце колотилось с каждой секундой сильнее, Чонгук старался думать и рассуждать логически, хотя, кажется, всю логику отшибло ещё с момента его крика на одноклассников. Куда ему стоило идти дальше? На работу же, верно? Выходя из здания школы и смотря на часы, он прекрасно понимал, что опаздывает и не успеет. «Но имеет ли это какой смысл»? — мелькали мысли, которые Чонгук смело посылал к чертям.       Он снова выслушивал выговор начальства, снова видел недовольство в свою сторону, но не чувствовал своей вечной вины. Как отшибло. Больше не было. Ведь разве он в этом виноват? Если и да, то ему всё равно. Но зарплату урезали, а в следующем месяце сказали искать местечко получше. И Чонгуку оставалось на это только согласиться.       Дождь совсем не тушил разрывающий огонь на сердце, даже не заставлял дрогнуть. Чонгуку сначала показалось, что ему мерещится Хосок, когда он увидел того на остановке перед работой. Но тот на самом деле был там, и Чон не знал, почему ему вдруг захотелось куда-то деться, убежать, лишь бы полицейский не смотрел на него в таком состоянии, даже если друг другу они по сути никто. Хосок держал зонт и был одет во всю ту же форму. Чон Хосок улыбался, шире и шире растягивая губы в улыбке с каждым шагом Чонгука, приближающегося к нему. И Чонгуку вроде хотелось что-то спросить у него, узнать, но потом он мгновенно понимал, что не желает и слова слышать. И они стояли долго под этим ливнем, прежде чем у Чона стали заканчиваться силы видеть эти глаза, которые так и говорили: «Всё в порядке, милый тонсен».        — Те школьники получили своё, больше не привяжутся, — в итоге произнёс парень в форме. — У тебя… был трудный день сегодня, да?       Чонгук не заметил, как сам сделал ещё четыре шага вперёд, положив свою голову на плечо хёна; не понял, почему тот его не оттолкнул; и ещё больше не знал, как объяснять своё падение на колени и подступившие слёзы.        — Ты ничего не знаешь, Хосок-хён… Совершенно ничего не понимаешь. Ты даже не знаешь половины всего, — мотая головой в разные стороны, быстро повторял Чон Чонгук, плакал и бесконечно терялся в своих собственных действиях. И всё же, Хосок продолжал ему улыбаться и в этот раз, вновь заглянув в его глаза, Чонгук не мог найти ответа на вопрос: «Почему он не уходит, как сделал бы любой другой на его месте?» Хосок будто знал, что тот об этом думает:        — Я вижу, что у тебя дела с каждым днём только хуже, — и отчего-то крепко Чонгука обнял, — поэтому расскажи мне об этом хотя бы немного, хватит держать всё в себе. Сегодня я провожаю тебя домой.        — Но… — начал было Чонгук, Хосок несколько раз постучал пальцами по часам.        — Автобус не ждёт, — и ему пришлось согласиться, скрыв свою улыбку и приятное тепло, которое вдруг заполнило сердце.