V.
19 июня 2016 г., 23:12
I hear a second voice behind your tongue somehow. Luckily I can read your mind.
22:51. Если в жизни Чонгука существуют какие-либо правила, логика и смысл, то ломаться перед другими — неверное решение, и демонстрировать свои эмоции совсем неправильно. Практически уничтоженная психика никак не может быть оправданием, нет. Тогда станет очевидно, что Чон уже явно не в своём уме, что давно оставил настоящего себя в прошлом и ничего не может с этим поделать. И Чонгук сам не хочет этого признавать, не желает верить в то, что на самом деле от него с каждым новым днём остаётся всё более бледная оболочка. И, надрывно смеясь и тыча кулаком хёну куда-то в грудь, словно дождь и слякоть когда-нибудь станут веселой комедией, он только сильнее плачет, продолжая эту истерику до бесконечности, пока чёрный зонт не откидывается далеко в сторону, а они с Хосоком не становятся полностью сырыми. Наверное, тучи над этим городом чернее, чем темнота, и Чонгуку во всём этом не перестаёт казаться, что его жизнь — чернила. — Автобус не ждёт, — поднимаясь, повторяет Хосок и вытягивает парня за руку. Чонгук шатается, ненадолго засматривается на старшего и снова оседает на асфальт, не в силах устоять дольше. В один момент в мыслях вновь отчего-то проносится утверждение, что ему ни за что из этого не выбраться. Как личности, как просто самому себе, как кому-то, кто достаточно много пережил. Не выкарабкаться и не вдохнуть в лёгкие чистого воздуха, спокойно продолжив путь. Потому что мечты Чон Чонгука, пылящиеся в давно забытом ящике, не могут вдруг приобрести шанс на осуществление. — Да, без горячего чая с малиной и успокоительного мы вряд ли сможем привести тебя в порядок. И когда до Чонгука доходит смысл сказанных слов, он ухмыляется, произнося: — Ты такой добрый, хён, — и ещё шире улыбается, всё-таки вставая и шагая за полицейским, крепко держа его за руку. И на сердце разливается такое нежное тепло, несмотря на то, что буквально секунду назад он ощущал безысходность каждой частичкой своего тела. Но эти странные, смешанные чувства пугали Чонгука только тем, что через мгновение, возможно, они могли бы исчезнуть, растворившись и оказавшись всего лишь искажёнными ощущениями сломанного ребёнка. Если бы они не ускорили темп, то опоздали бы на ездящий по расписанию транспорт. Зайдя внутрь и заняв свои привычные места, парни на время умолкли, начиная смотреть, как обычно, в разные окна до тех пор, пока Чонгук, чуть ли не повалившись на очередном повороте, не задремал и Хосок не сел к нему рядом, придерживая Чона за край куртки. И в какой раз интересно Чонгук возвращался домой, чувствуя себя подобным образом? Сколько раз он засыпал на этом месте, видя лишь пустоту вместо ярких снов? Числа на самом деле не имеют никакого значения и забываются, но иногда Чонгуку хотелось считать, чтобы быть уверенным хоть в чём-то. Ведь сейчас он понимал, что не помнит, когда впервые оказался в тупике и постепенно начал разрушаться. Стоя перед собственным подъездом и понимая, что за спиной стоит Хосок-хён, Чонгук не знал точно, что ему стоит говорить и как объясняться. Парень в форме больше не улыбался, был достаточно серьёзным и даже по тяжёлому выдоху через нос Чонгук уже об этом знал. Но рассказывать что-то почти незнакомому человеку, разве он мог? Имело ли это какой-либо смысл? Даже если Чон Хосок первый, кто протянул ему руку помощи; даже если риск — пустяки, когда реальность настолько ужасна. — Больше всего на свете… я не хочу возвращаться домой, — дрожащим то ли от холода, то ли от страха голосом произносил Чонгук. — Больше всего на свете, — твёрдо уточнял он, но Хосок почему-то не отвечал, а в ушах Чонгука шум от дождя становился сильнее. — У меня есть на это веские причины… — пытался продолжить он. — Но… Хосок не позволил ему сказать что-то ещё, резко повернул к себе лицом и одним взглядом дал понять, что не нужно напрягаться из-за пояснений. Но почему-то после этого жеста Чонгуку действительно захотелось выговориться, высвободить все свои мысли наружу и потом не жалеть ни о чём. Даже если он так и не произнёс больше ни единого слова и только поглядел вслед удаляющейся фигуре, что оставила в его руках зонтик, непонятно откуда взявшиеся лекарства от кашля и несколько лейкопластырей в сине-белой упаковке. 8 декабря 2004 года. Чонгуку не снились сны, к Чонгуку не приходили кошмары. И если это не самый ужасный сон, то он не мог принять подобную реальность. Но на его пороге в эти неполные шесть утра красовался не только он — отец с разбитым носом и порванной, испачканной одеждой — но и знакомый незнакомец, высвобождающий первого из оков наручников. Кажется, оставалось только с треском провалиться в никуда. Чонгуку захотелось просто навсегда исчезнуть. — Ты… — не мог поверить он своим глазам. — Что ты здесь делаешь? Хосок приподнимает голову, ненадолго застывая, а затем немного виновато, но всё же бодро отвечает: — Я нашёл твоего отца. Чонгук знал, что рано или поздно из шкафов вываливаются скелеты, что за раскрытыми секретами следует их принятие. Но, не двигаясь с места, парень не мог понять, почему сейчас, почему Хосок-хён и отчего ему становится от этого больно. Разве это не может просто оказаться затянутым сном? Даже если это невозможно, неужели никогда не было вероятности того, что завтра Чонгук проснётся и увидит вновь улыбающуюся маму, которая напевает известную мелодию и готовит завтрак; опять услышит недовольные ворчания отца из-за новостей по телевизору? Как всё докатилось до такого? Почему Чонгук повторяется, когда уже не раз оглядывал пыльную квартиру, полную беспорядка, разбитые бутылки и осколки от сломанного зеркала? Просто где-то в глубине души воспоминания всё равно сдавливают его сердце. Ведь когда-то это всё ещё было, а теперь былое — изображение, картинка, которая в один момент действительно уничтожится. И нет никаких препятствий для того, чтобы это произошло прямо сейчас. Он приближается к Хосоку, медленно переступая с ноги на ногу и не понимая, что собирается делать. У Чонгука перед глазами пролетает словно целая жизнь. Он становится слабее, чувствуя, как внутри что-то рушится. Это бесполезные надежды, это ящик с мечтами, его прошлое и его будущее, это он сам. Хотя совсем недавно казалось, что он больше ничего не почувствует. Но ему было даже не стыдно, он просто переводил взгляд с отца на Хосока и обратно до тех пор, пока не произнёс: «Спасибо», и не показал на место на диване, куда лучше было довести тяжёлую ношу. — И за лекарства тоже, — кивнув на заклеенные пластырем коленки, сказал Чонгук. Хосок только помотал головой, говоря тем самым, что не стоит благодарности. Отвернувшись и стараясь изо всех сил держаться, Чонгук попытался собраться с мыслями, ведь теперь ему стоило как-то объяснить ситуацию. — Чёрт, у тебя в холодильнике реально мышь повесилась! — шокированно вскрикнул Хосок, но затем, когда увидел растерянный взгляд Чонгука, спокойно произнёс. — Может, по кружечке чая? И Чонгук кивнув, согласился, правда, пили они этот безвкусный чай в полной тишине. Но младший хорошо держался, ведь как только Хосок ушёл, сказав, что ещё зайдёт, Чонгук медленно скатился по стене к полу и спустя минуту больше не смог сдерживать накопившуюся внутри боль. Она вырвалась наружу потоком слёз, которые он неловко вытирал руками. Конечно, порою сильные люди тоже плачут. Но Чонгук настоящая тряпка, и он снова будет себе это повторять. 10:11. Учебный день кипел в суматохе и нудном зубрении непонятных вещей. Даже если все спешили что-то сделать, Чонгук пребывал в собственном мире, в котором ему было очень спокойно. Хотя, скорее, он был похож на бомбу замедленного действия. Не двигаясь, Чон лежал на парте с закрытыми глазами и думал о том, что в подарок самому себе на Рождество было бы здорово купить новые наушники. И эти размышления о чём-то обычном оставляли приятный осадок на душе. Чонгук был удивлён тем, что придя в школу, никто не обращал на него внимания. «Больше не привяжутся», — сколько ещё раз ему придётся благодарить Хосока? И сотни раз не хватит. Но, наверное, это был самый мирный день за последние несколько месяцев, чему Чонгук был рад и не рад одновременно. Точнее, ему было всё равно, но он пробовал убеждать себя в обратном. Часы летели, что-то внутри тоже тикало. Какое-то странное предчувствие беды не отпускало парня, даже когда он был на работе. Не могло быть всё так гладко, в такие моменты всегда его подстерегает что-то за спиной. И Чон Чонгук оказался прав. Придя домой, он наткнулся на высоких незнакомцев в чёрном. — Думаете, забрали у нас пару парней, мы не вернёмся снова? — грубым басом ухмыльнулся один из них. — Кто вы такие? О чём вы? — стараясь не выдавать дрожи в своих ногах и мурашек, пробежавшихся по телу, спросил Чонгук. Взяв случайную тарелку, мужчина разбил её со всей дури о стену. — Чон Чонгук-ки, разве ты не знаешь кто я? Ему стало страшно. Невыносимо страшно, и всё, что подсказывал разум: «бежать, бежать, бежать туда, куда только глаза глядят». Но Чонгук не двигался. Он просто замер и не мог пошевелиться. Эти пятеро людей, естественно, пришли за деньгами, которых, конечно же, у Чонгука не было. — Можете хоть всё тут перевернуть, вы и воны не найдёте. Как дым от огня, как туман и как бесконечный дождь, проплывая перед глазами, всё становилось неважным. Кто такой вообще Чон Чонгук? Сколько ему лет? Где он? Всего лишь несколько ударов под ребро и парень, падая, уже не понимал, чего от него требуют. «Ты должен хорошо учиться, чтобы стать хорошим мальчиком», — улыбчиво говорила из подсознания милая женщина и семилетний ребёнок отвечал ей: «Да»!; «Ты должен привести родителей в школу, сроки до пятницы», — произносил преподаватель из недавнего прошлого; «Эй, будь умничкой и занимайся почаще спортом», — давал наставление чей-то отец и широко улыбался своему сыну; «Ты должен просто напросто исчезнуть, кусок говна». Чон Чонгук совсем не мог разобраться со своими мыслями. «Должен, должен, должен». У него нет никаких денег, так что же им ещё от него нужно? Громкие крики матери. Невнятный, пьяный мат отца. Никто никуда не уходит, а кошмар только начинается. «Это когда-нибудь закончится»? — размышлял Чонгук, уже теряя сознание и чувствуя на языке привкус крови. «Совсем забыл: ни-ког-да», — безысходно, отчаянно, даже смешно. Но, очнувшись, парень понял, что находится в своей комнате. Еле-еле поднявшись и пройдя на кухню, Чонгук заметил суетящуюся знакомую фигуру у плиты. И Чон Чонгук просто упал, чуть ли снова не лишаясь сознания, ведь на кухне был Хосок-хён, который явно навёл повсюду порядок; который непонятно откуда взялся и всё ещё не сбежал. — Хён… — выдохнул Чонгук. — Почему ты здесь? И спустя недолгую паузу: — Потому что у тебя даже малиновое варенье закончилось, а за окном зима. — Что? — не понял такого ответа Чонгук. — Всё будет хорошо, — говорил Хосок и, помогая подняться, усадил Чонгука за стол. — Не рассказывай мне ничего и просто забудь обо всём. Сейчас ты хорошенько поешь, хотя готовить я умею плохо. Чонгук не вытянул из себя улыбку, не заплакал. Но, кажется, этот полицейский с именем на бейджике «Чон Хосок» знал его намного лучше, чем Чонгук догадывался. Всё, что случилось, просто кошмарный сон. Чонгук старается об этом думать. Чонгук пытается себя убеждать. Реальность здесь и сейчас, в окружении этого знакомого, уже точно не незнакомца. А куда делись люди в чёрном и почему тело ещё сильнее болит, Чонгуку всё равно. За окном выпадает первый снег. Там действительно всё быстрее и быстрее падают снежинки! Дождь закончился. Они выпьют чаю, а потом точно подумают о том, что это был их первый снег.
