Почему я ненавижу фанфики

«Слышал ли ты о небе, которое так давно потеряло цвет, что стало напоминать застиранную грязную тряпку?»       — Можешь глубже?       Никита задержал дыхание, пропуская горячий тяжелый член в глотку. Горло сковал неприятный спазм. Устало и безнадежно ухнуло в груди — почти неощутимая тень страха тонкой вуалью заволокла сердце.       — Вот так…       Сзади прильнул второй — пьяный и злобно-веселый, весь покрытый мелкими блестками, в ярко-красном свете напоминающими металлическую стружку.       Его ногти, выкрашенные в черный лак, грубо впились в нежную кожу ягодиц.       — Привык к такому? — весело спросил он, оценивая открывающийся вид.       Никита дернулся назад, вырываясь из цепких рук и закашлялся, согнувшись над грязным диваном. Стер слюни и подставился под торчащий член.       Головка — и та в блестках.       Фея ебучая.       Музыка долбила по ушам, грохотом давила на виски и разбивала маленькую вип-комнатку на гладкие грани.       — Неплох, — оценил стриптизёр, усилием втиснув намазанный лосьоном член в тугое колечко мышц. — Почти нетраханный?       — Иллюзия, — прошептал Никита, упираясь влажным лбом в диван.       Мир обретал объем и осязаемую плотность, жесткие толчки вбивали в тело однообразный ровный ритм. Так было лучше всего. Правильно — метаться в агонии, в приступе бессмысленного желания, царапая изнутри внутреннюю пустоту.       Заполнить чем-нибудь грязным. Почему нет?       — Не встал? Больно, что ли? — почти вежливо поинтересовался первый, косматый и пережаренный в солярии.       Крошево стекла под ребрами скатилось куда-то в живот. К чему эта наигранная дешевая забота?       — Всё отлично, — выдохнул Никита, расслабляясь и опрокидываясь на грудь стриптизёра. — Я пришел не ради удовольствия.       — Тогда не обессудь, — сказал косматый.       И подставил своё достоинство, мол, держи, коль надо. Наслаждайся.       Никто не имеет права судить, так ведь?       «Никто не имеет права тебя судить».       Так он написал, вроде бы.

* * *

      Никита тронул языком фильтр сигареты и с любопытством уставился в экран рабочего телефона. Не хотел — палец сорвался, чисто случайно.       Ладно, хотел.       Алексей Дементьев. Два новых сообщения. Со-общения.       Не так давно всё было проще. Вопрос-ответ, желание-воплощение, идея-действие. Зачем сейчас эти мысли и чувства, метеоритным камнем рухнувшие из пустоты и придавившие поверх груза прошлого, привычного и изученного вдоль-поперек? Каждая вмятина была понятна, все трещинки рассмотрены и раскурочены, каждое пятно — роднее родинок на собственном лице.       Стекловата.       Удав — по стекловате, он — по саморазрушению. Удав — разбалделся так, что засох насмерть, он — расслоился. Старая книга. Переплет потрескался и посыпался на пол. Проще сжечь, чем собрать.       А были ведь умные мысли написаны.       Но сжечь проще.       «Ты сам себе противоречишь».       Вдогонку:       «Объясни причину такого смирения?».       «Я ищу простые пути. На таких часто приходится выслушивать всякое».       «Ты не похож на того, кто действительно хочет слушать».       «Просто разочаровался».       «В себе или в людях?»       Алексей, Лёша, Лёшенька...       Как же тебе сказать, что в мире? В мире разочаровался и делить его на части нет никакого смысла.       Никита перевернул сигарету в пальцах, лениво окинул взглядом затихший неродной двор. Задница ныла так, что хотелось приложить холодненького — желательно поглубже. Где сейчас продадут подходящие формочки для льда?       «В себе» — набил он, но отправить не смог. Рука дрогнула и вылезли следы на запястье. Под самый конец этот неземной стриптиз-фей загнул ему руку так, что из глаз брызнули давно не виданные слёзы.       Забавно было, кстати.       Может, продать своё тело на органы? Это будет засчитано там, в Чистилище, или где потом скитаться после смерти?       «Давай встретимся» — не дождавшись ответа, предложил Дементьев.       «Зачем?» — отправил Никита, удалив трусливое «в себе», нелепое и фальшивое, как женские наращённые ногти.       «Поговорить. Тебе выговориться бы».       Выговориться. Выговор. Говориться. Вор. Хм-м-м.       «Уши завянут».       «И на тебя живого посмотреть».       «А я живой?» — набил Никита, но быстро удалил и задумался.       Что он вообще имел в виду?       «Давай», — настоял Лёша. — «Хочу услышать твою историю».

* * *

      Хочешь историю, милый?       Жил-был мальчик. Непримечательный в общем и целом, только глаза интересные — глубокие, черные и блестящие, как ночное беспокойное море. Мальчик с мечтой — стать художником. А точнее — скульптором. Уже в семь он мог слепить из детского некачественного пластилина портретный бюст. Поразительный, блядь, был талант.       В тринадцать мальчика отправили познавать азы художественной грамоты — к уважаемому мастеру и великому учителю. А великий учитель увидел в нем что-то, что подорвало его внутренний стержень.       Хотя был ли он, этот стержень — никто теперь не скажет, но…       Кажется, чуткие пальцы творца пытались вылепить из него совершенство, да только глиной он был неподатливой, слишком живой. Только едкий запах кофе и сигаретный дым напоминали мальчику о том, что он ещё существует.       Он несколько дней висел на крюке. И боль растекалась по телу от уязвимых шейных косточек до поясницы. Творец налеплял, как на болванку, куски глины — на плечи и руки, на грудь, на лицо. Куски засыхали и отваливались. Не лепилась скульптура.       Он ведь был человеком, да?       Чело-век. Век. Чело. Это столетний лоб или лоб и веки?       Никита бросил сигарету, поднялся на свой этаж, придерживая эластичный бинт на больной ноге — уже жалел, что снял гипс, но чувствовать эту налепку было намного хуже.       Открыл дверь. Руки сами потянулись к полке — к холодному и глянцевому фарфору. Фарфор всегда приводил мысли в порядок.       Он сел на пол и стал вертеть любимую чашку. Изящная тоненькая ручка крепилась небольшим шарообразным узлом — пальцы описали дугу, поднялись вверх по ровной белой прохладной грани. Край полусферы, кольцо, к которому человек должен прикоснуться губами, изогнуто, чтобы капли напитка стекали внутрь, а не по внешней стороне.       Просто и правильно. Правильно и просто.       Почти как нормальный секс. Только у него нормального не было давно. И быть не могло.       Не слепилась скульптура. Ни скульптура, ни чело-век.

* * *

      Лёша выглядел совсем по-другому. В обычной осенней белой куртке, в тонкой серой шапке с модным «наплывом» на затылок. Казался тонким, почти полупрозрачным. Мягкие светло-русые кудри волнами обрамляли высокие скулы.       Не сошелся с воспоминанием — упрямым спокойным парнем в кожаной куртке, готовым подставить плечо совершенно незнакомому человеку…       Взгляд внимательных голубых глаз скользнул по лицу.       — Прогуляемся? — саркастично предложил Никита.       — Тогда пошли в парк, — мягко согласился Лёша.       Самым большим его достоинством были даже не кудри, о нет. Голос. Голос гипнотизера, не высокий и не низкий, мелодичный, словно тренированный, как у консультанта или детского психолога.       И всё? Только из-за голоса — сразу в душу?       — Что у тебя за проблема?       Хороший вопрос. Очень хороший.       — Проблема не у меня, — со злым весельем ответил Никита. — Я чувствую себя прекрасно и вполне счастлив.       — Неужели?       Лёша остановился возле входа в какое-то небольшое, неброское кафе.       — Коктейль будешь?       — Мы же вроде в парк собрались.       — Возьмем с собой.       — Тогда… пусть будет что-нибудь ягодное.       Он просто кивнул и пошел покупать — как ни в чем не бывало. Типа это нормально. Молочный коктейль. Парню.       То ли придурок, то ли просто слегка странный?       В парке было тихо. Возле музея бродил дворник, шаркая по асфальту веником из прутков, на ступеньках курила девчонка.       Лёша сунул в руку прохладный картонный стаканчик с крышкой и длинной трубочкой.       — Клубничный.       — Ты серьезно? Вытащил меня на улицу с больной ногой, чтобы попить коктейль?       — Я вытащил тебя на улицу, чтобы услышать историю, — Дементьев сдержанно улыбнулся уголками губ. — Может быть, на твоём примере я пойму, как быть с братом.       — У тебя есть брат?       — Да, его зовут Артур, — Лёша поймал трубочку губами, сделал пару глотков. — В последнее время совсем от рук отбился.       — Он тебе что, собачонка, чтобы к рукам идти?       Никита опрокинулся на скамейку, на которой они расположились. Поясница неприятно заныла в унисон с коленом.       Лёша рассмеялся. Смех у него был лающий и приторно-приятный.       — Нет, определенно нет. Я просто волнуюсь. Он слишком сильно рвется из семьи, это выглядит, как жест отчаяния. Но у нас хорошая семья. И речь не обо мне, кстати.       — Ничего, я тоже не прочь послушать.       Разочарование, здравствуй. Проходи, садись. Мы ждали тебя.       Всё из-за брата. Этот осторожный интерес и, казалось бы, человеческое желание понять. Боже, куда он лезет, зачем…       — Не думай, что я затеял это из-за того, что вы с Артуром немного похожи, — каким-то образом Лёша быстро уловил смену настроения. — Дело в тебе.       — Во мне?       Дементьев поставил стаканчик на скамейку и осторожно, но уверенно взял руку Никиты в свою. Перевернул, сдвинул вниз рукав куртки. Показались темные уродливые пятна и красный вспухший след — царапина. Никита сам уже не помнил, где и когда приобрел её той ночью.       — Их не было.       С минуту он молчал, пристально рассматривая следы чужой жестокости.       — Да. Не было.       — Чего тебе не хватает? — тихо спросил Лёша, ещё чуть-чуть спустив рукав и заметив, что синяки уходят дальше, к сгибу руки.       — Допустим, сил, — пожал плечами Никита, даже не пытаясь прервать этот почти интимный осмотр. — Сил не хватает на всякое дерьмо. Но я не жалуюсь. Мне чужие слова не помогут, не помогали и помогать не будут.       — У психологов был?       — Был. К черту их.       Лёша так же бережно натянул рукав обратно и отпустил. В самой глубине глаз осела прохладная тень. Стало быть, неприязнь.       — А у тебя что с правой рукой? — попробовав свой коктейль, спросил Никита. Кстати, напиток был очень даже.       Лёша пошевелил пальцами, снял со стаканчика крышку. Начал медленно крутить её в неловкой руке.       — Мелкая моторика. Нарушен прием сигнала, это последствие травмы.       — Серьезной?       — Да… авария. Восстанавливаю, да всё никак не получается.       Никита едко усмехнулся. Застарелая душевная боль пошла рябью.       — Пробовал лепить из глины?       — Нет, — Дементьев заинтересовался и поднял голову.       — Попробуй. Вдруг поможет. «Я сделаю совершенство, ясно? Ясно тебе?!»       — Ты умеешь?       Откуда не возьмись нахлынул мелкий снежный дождь.       — Умел когда-то.       Кстати, а ведь скоро зима. Уже и листьев жёлтых нет — ветки оголились и почернели. Лучшее время года, самое честное. Такое же беспощадное, как жизнь.       — И почему бросил?       Никита почти рассмеялся. Обходными путями всё равно подобрались к сути, даже если не особо хотелось рассказывать об этом Ему.       — Потому что я был несовершенен.       Он вовремя повернулся и заметил угасающий жадный огонёк в потемневших, глубоких глазах. Лёша сразу же отвел взгляд — маска отстранённости села на место, как влитая. Прикрыла его живую, чувствительную душу, способную, наверное, любить весь мир.       Ничего удивительного.       Если есть кто-то вроде Никиты, ненавидящий и скрывающий, то и любящий-скрывающий тоже должен быть.       Лёша кинул пустой стаканчик в урну.       — Пошли.       — Куда?       — Я тебе помог? И ты мне помоги, если рассчитаться хотел.       — Например?       Никита двумя глотками расправился с клубничным безобразием. Блин, как там эта кафешка-то называлась?       — Глину хочу купить, — улыбнулся Лёша.       И побрел к автобусной остановке, сунув руки в карманы куртки. Мол, догоняй, калека. Нога болит? Тем более догоняй.       Он был странный. Очень странный. Как современное искусство. Такой же почти беспощадный и почти бессмысленный.       Но Никита почему-то уже не мог просто выбросить его из головы.