Почему я ненавижу фанфики

      В фильмах всё происходит по-другому.       Звучит грустная музыка. У героя слезятся глаза, и зритель по умолчанию должен проникнуться сотню раз отрепетированным душераздирающим взглядом. На всякий случай, чтобы никто не подумал, что это момент для радости, печаль подчеркивается дождем, серыми тучами, унылыми лицами и черной одеждой. Подсказки, подсказки. Не хватает только суфлёра с табличкой «плачьте» на заднем плане.       Я не был похож на героя фильма.       Я рассекал поток людей, в спину мне светило холодное зимнее солнце, а на лице повисла странноватая неестественная улыбка. Да, пусть снаружи всё шло не по правилам и не постановочно — без пафоса, зато под внешним слоем я кипел, как котел с серной кислотой, опрокинутый на гору щелочи.       Это надолго, я знал, а потому даже не торопился. Гореть будет около часа, прежде чем реакция прекратится и останется воспаленная открытая рана. Уже тогда будет боль и та самая Печаль, но сейчас — только нестерпимое жжение злобы, а в голове, как на повторе, циклом:       — Он собирается вернуться в Испанию. И… забрать меня с собой.       — Когда?       — Через три дня.       — И… надолго?..       — Навсегда.       О нет, вспыхнул я не здесь.       Лицо Новикова было похоже на маску воина в сувенирном магазинчике. Маску, заросшую пылью, потому что хозяин трусливо сбежал, и некому было примерить её на живое лицо.       Никаких пояснений не последовало.       — Ты… ты даже не пытался его отговорить, так ведь?       Вот в чем дело. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что я прав на все сто процентов.       Он не то, чтобы поддался уговорам, просьбе или «приказу».       Он не вступал в диалог.       Вообще.       — Я не могу. Он… я обязан ему всем, что у меня есть.       Его надломленный голос, непохожий на голос того человека, с которым я имел дело всё это время, подсказал ещё один немаловажный факт — в глубине души Даня хотел этого. Он хотел уехать. По каким-то личным причинам и, может быть, уже давно, ещё до того, как мы устроили гомоцирк. И теперь, когда пришлось выбирать, брать ответственность за своё решение, он спихивал ответственность на Фелипе.       Как удобно.       — Костя… — Новиков вскочил со скамейки следом за мной. — Стой, пожалуйста… только не так. Я хочу найти способ… это уладить.       — Что уладить?       Я повернулся.       В воздухе мерцали мелкие колючие снежинки. Ветра почти не было, и они буквально парили — я такое любил. Зарождение зимы, первую прохладу.       Даню я тоже любил, но смотреть на него сейчас было больно физически.       Потому что он рвался на части. И меня рвал заодно, а всё потому, что мы уже склеились — не разлепишь одним лишь усилием воли. Я встал поперёк его мечты. Я был балластом, пусть и важным, и нужным, но, тем не менее, грузом.       — Я должен разобраться. Мне важно знать, о чем ты думаешь… — он говорил невпопад, необдуманно, и это лишь усилило мою и без того сильную ярость.       — О чем я думаю?       Ещё ни разу я не смог достойно ответить на эту фразу. Ни разу. Всё выглядело так, словно кто-то внутри брал на себя управление. Срабатывали защиты, и диалог шел по пизде.       Этот случай исключением не стал.       — Думаю, что туда тебе дорога, ясно?       Даня уверенно сжал моё запястье, и я приложил такое усилие, чтобы вырваться, что чуть не упал.       — Не трогай. Не прикасайся.       Я видел — Новиков не знал, что именно привело меня в это сложное, опасное состояние, близкое к неадекватному. Не понимал, что сам факт того, что он отложил принятие решения на потом, выбил из равновесия похлеще прямого удара. А я не мог объяснить. Дышал-то с трудом.       — Правда?       — Правдивее некуда.       Ещё несколько секунд я стоял там, в центральном парке, выпрямившись, словно в ожидании настоящего удара и собирал по крупицам то, что хотел запомнить.       Очередное странное сочетание в одежде, яркие цвета, родные до последней линии черты лица, сейчас совсем потерянного, даже уставшего.       Даня успел стать настолько важным человеком в моей жизни, что реальная возможность потерять его навсегда убила во мне все чувства. Точнее, заслонила их — не пробиться.       И только в полумертвом состоянии я мог принять решение сделать эту нелепую свиданку нашей последней встречей.       — Катись. Удачно устроиться на новом месте.       Лицо изменилось — Даня был чувствительным, и Даня понял, что не будет никаких слезливых прощаний и сопливых писем. Он не ожидал от меня такого. Да я и сам от себя всего этого не ожидал. Как там говорят… любовь творит с людьми страшные вещи?       Я развернулся, силой заставив двигаться окаменевшие мышцы. И пошёл. Пошёл, словно через зыбкое болото, неуверенно и с трудом. По приледеневшей плитке, мимо остановки, мимо торгового центра, даже не ускоряя шаг.       Ноги привели к заброшенному офису. Без фонарика взобраться наверх оказалось трудновато, ступеньки были скользкими — я карабкался минут пятнадцать. Но вылез-таки на крышу, содрав ладонь о какой-то бетонный осколок.       Город раскрылся на горизонте серой угловатой клеткой. От города веяло неизменностью и стабильностью. От города несло асфальтом и гарью.       Я сел на какой-то выступ и сидел так, наверное, с час. Может больше, может меньше, время для меня ничего не значило и не имело надо мной власти.       Реакция медленно прекращалась, а вместе с этим взбухала пронзительная боль. С её приходом даже пульс возрос, будто я бежал километра три, а не шел, словно робот, на автомате.       — Сердце-сердечко… — прошептал я, и вздрогнул, почувствовав на лице горячее.       По-настоящему я не плакал, кажется, лет десять. В последний раз это было в школе из-за пятна, а потом как отрубило — никакого нытья. Так что я разглядывал капли с любопытством, а они всё сыпались на запястье.       Прозрачные.       Прозрачным я себя не чувствовал. Мутным и больным — больным безнадежно и глубоко, да. Определенно.       Этот случай дал мне понять, как сильны мои чувства. Не глупая прихоть заигравшегося подростка, не любопытство, не поиск новых ощущений. Это была такая искренняя и такая глубокая связь, что она разъедала меня, в одну секунду превратившись из бальзама в самый настоящий яд. Злость проходила. Боль — даже не собиралась.       Я уже жалел обо всем, что наговорил. Я был на взводе, и не видел, что, может быть, Даня сам напуган, растерян и не знает, как ему быть и как поступить. Может быть, он хотел получить поддержку. Может быть, помощь. А я повел себя как трусливая крыса, бегущая с тонущего корабля. Трус тут не он. А я.       Только я…       Да только от осознания легче не стало, и сделать шаг назад я не мог. Вступили в дело другие любимые друзья — веретено уныния и самобичевание.       Если он действительно давно хотел этого, то я становлюсь препятствием. Может быть, на пути к счастью. Там ему будет лучше — никаких Соломоновых, никаких проблем, близкий контакт с единственным родным человеком. Ещё и успех — это мне в будущем придется стать офисным планктоном, а перед Даней распахнуты все двери.       Я не имею права вырывать его из этого потока из-за своих эгоистичных желаний.       В самый разгар моей личной трагедии телефон начал наигрывать идиотскую мелодию, которую я выставил на Новикова. Ни о какой грусти под такое сопровождение не было и речи. Я сбросил и, подумав, сменил звонок на какую-то заунывную херню.       Зная его упорство, приготовился было к долгому циклу повторов. Но когда телефон ожил снова, уронил взгляд на фото и неожиданно для себя самого нажал «принять».       — Алло.       — Где ты?       — А что?       — Домой не вернулся…       В голосе была искренняя тревога. Но до меня слова доносились через две или три бетонных стены — слышал одно эхо, не понимал совершенно.       — Это уже не твои проблемы. Займись чем-нибудь полезным, вместо того, чтобы… действовать на нервы.       — Костя…       — Нет, — коротко отчеканил я. А потом добавил, после тяжелой, болезненной паузы. — Зачем? Скажи мне, зачем? Если ты сваливаешь, что нам даст это время? Хоть сейчас, хоть потом, легче уже не будет.       — И ты хочешь сказать, что так всё и закончится?       — Лучше. Я избавлю тебя от необходимости распинаться передо мной, я понятливый. Ты этого хотел, так? И пойти ему наперекор не сможешь. Всё правильно? Да. Значит, никаких вариантов.       — Ты решил всё за меня.       — Пусть так. Но я тебе не обуза, ясно?       — Да кто сказал…       — Всё. Хватит, — последнее я говорил уже так, что в горле стало гадко — как будто лезвие застряло. — Хватит, Даня.       Даже попрощаться как следует не могу. Что со мной не так?       Я снова сбросил. Написал маме СМС-ку, что сегодня ночую не дома и вышел в автономный режим.       — Дай родиться вновь… из воды и света…       Сгущалась прохлада и от долгого сидения на месте теплее не становилось. Я закутался в пальто так старательно, как только мог.       — Жить, не зная тайн, завтрашнего дня… у иных миров не просить ответа… дай родиться вновь… отпусти меня.       Итак, я понятия не имел, как быть дальше и что делать. Даже представить не мог. Да и не хотелось. Хотелось лишь верить, что я делаю правильный выбор.       Мы справимся. Мы ведь нормальные, так?       Лишь замерзнув окончательно, я решился на звонок. Включил сеть, проигнорировал новые сообщения в чате и набрал Никиту.       — Да, — немного удивленно отозвалась трубка.       — Есть время на чужое нытьё?       — На чужое — нет, на твоё — вполне. Что случилось?       Я задумчиво покусал губу и опять посмотрел вдаль. Город на горизонте подсказки не давал, а мысль бесполезно ускользала. Распинаться о том, что произошло, я был не способен. Поэтому выбрал достаточно емкое, на мой взгляд, слово, описывающее всю глубину трагедии:       — Я умираю.       — Люди всю жизнь пытаются вылечиться от смерти. Я знаю только способы снять симптомы. До пяти вечера успеешь?       Почему-то звук его спокойного, чуть насмешливого, хрипловатого голоса полностью погасил мою злость. Или, может, пришло осознание — я не справлюсь без посторонней помощи.       — Да, вполне.       — Тогда вперед.       Никита отключился. Я встал, рефлекторно сунул сотовый в карман и побрел к лестнице. Оступился у люка и чуть не свалился кубарем. Подумал было, что лучше бы всё закончилось так — темечком о бетонный угол. Нет человека, нет проблемы, нет тебя, нет твоих проблем, ага.       Но увы. Мне предстояло убивать в себе чувства. Убить их и не сойти при этом с ума — хорошая разминка для разума, прямо-таки задачка.       А в этом я был хорош. По крайней мере до сегодняшнего дня.

* * *

      — На, — Никита сунул сигарету мне в пальцы и открыл форточку. От запаха это не спасало — он прокурил всё насквозь, так что поток воздуха лишь слегка разбавил дурман в комнате.       Я затянулся и сполз вниз, под батарею. Ноги уже не держали, а ситуация из очень хреновой постепенно превращалась в катастрофически хреновую. Верный признак нажратости в хлам.       — Дурак ты, Тесаков, — вздохнул Никита. — Клинический. Тебя бы к Подольскому на приём — мозги бы сразу встали на место.       — Подольский — это кто?       Я выдохнул дым и поднял глаза. Никита опустился рядом со мной на пол, тоже откинулся на стену, но сигарету отбирать не стал.       — Мой бывший лечащий врач. Я появился в его практике как раз в тот момент, когда он окончательно задолбался помогать людям, так что наблюдал эпичный уход из психотерапевтов в администраторы сети клубов. Но, стоит признать, от его сеансов мне становилось лучше.       — Какой у тебя диагноз? — если честно, я даже не удивился.       — Букет всяких интересных расстройств. Забей, это долгая история.       — Я никуда не тороплюсь, если не выгоняешь.       — Нет уж, хочешь — живи тут. Хоть не так скучно будет. Ещё налить?       — Не сейчас. Слушай, а какая у тебя фамилия?       — Зацепин, — Никита повернулся. — После этого обычно говорят, что мне идет.       — Неа, — я качнул головой и мир, а точнее его маленькая часть в виде небольшой заставленной всяким закусочным дерьмом кухоньки качнулась тоже. — На мой взгляд лучше «Ехидный» или «Говнистов», к примеру.       — Метко, — он тихо рассмеялся. — Костя, почему ты просто не скажешь Дане, что он тебе нужен?       — А если скажу, и он всё равно поедет — кто окажется в полной жопе?       — Ты, но так хотя бы будет честно.       Я впал в эмоциональную кому. Настолько глубокую, что Никите пришлось хорошенько потрепать меня за плечо, чтобы привести в чувство.       — Честно. И в сотню раз больнее, хотя… куда уж дальше. Просто… я не знаю… я смогу без него. Не сразу, но смогу. Наверное.       Я уронил голову на коленку и был близок к тому, чтобы подпалить себе волосы, так что Никита всё-таки забрал сигарету.       — Непрямой поцелуй, — уже достаточно пьяный для таких шуток, заметил я.       — Да ради бога, — откликнулся он. — Я верность никому не храню, так что мне можно. Это ты у нас… Дездемона.       — Тогда уже придушенная. Предпочитаешь свободные отношения?       — Предпочитаю ни с кем не сближаться. Кому нужен Говнистов Никита с букетом психических расстройств?       — А если бы стал нужен — сблизился бы?       Он покусал губу, встал, дотянулся до бутылки. Плеснул снова по чуть-чуть — в своём неизящном падении мы придерживались неторопливого темпа. Протянул мне стакан.       — Такого не случится.       — Ну… а вдруг. Гипото… гипате… гипет… бля. Гипотетически.       — Не хочу быть обузой.       — Тогда мы в одной лодке, выходит?       — Выходит только каменный цветок, детка, а у нас случается.       — Да пошел ты, — я рассмеялся, как псих из шестой палаты, слишком неестественно. — А Лёша?       При упоминании его имени, Зацепин даже слегка протрезвел, кажется.       — Он интересный.       — И всё?       — И всё.       — Я уже достаточно кривой, чтобы спросить о наболевшем, — я залпом выхлебал водку и поморщился. Никита подсунул мне оливки. — Помнишь ты говорил, что не без голубого грешка?       — Ну.       — Что имелось в виду?       — Что я трахаюсь со всеми.       — То есть, предложи Лёша переспать, ты бы согласился, и тот факт, что он интересный — не важен?       — Да.       — А если бы он предложил тебе быть вместе? — понятия не имею, почему я так хотел знать о том, что между ними происходит. Может быть, потому что эти двое — тоже своеобразная связь между мной и Данькой. Что-то, не зависящее от нас, но уже… существующее.       — Я говорил — такого не случится. Я недостаточно хорош.       — У тебя особенный ход мыслей, хоть ты и говнюк, — я пожал плечами. — Ну, допусти. Я хочу понять.       — Понять что?       — Твою позицию. Вот я — не гей, и спать со всеми меня не тянет, Даня был исключением. И им остается. А тебе что мешает?       — Я плохой, — Никита сел напротив меня. — Такова позиция. Я очень плохой мальчик, понятно? Видишь — я курю, ругаюсь матом, у меня есть пирсинг, я ворую информацию и подставляю людей. Мне это нравится.       — Снаружи — да. А внутри?       — Пус-то-та, — он выдохнул дым мне в лицо. — Но я всё-таки допущу. Если бы Лёша предложил мне быть вместе, я бы не согласился, потому что долго это не продлится. Любовь и всё это дерьмо — не моё. И не его тоже. Такие дела.       — Ты так уверен?       — Нет, я просто плохой, — он вдруг так искренне рассмеялся, что я не мог не улыбнуться. — Давай забудем. Ты пришёл сюда не за этим.       — Я пришёл, — заявил я и глубокомысленно замолчал, как будто это всё объясняло. Зацепин опять заржал и упал на спину, вытянувшись во всю длину своего долговязого тела. Клубы дыма поплыли к потолку.       — Ты пришёл… — прошептал Никита. — Я рад. Это почти похоже на дружбу.       — Это она и есть, — тут же ощерился я. — Не держи меня за урода, я не умею пользоваться людьми.       — И врать, — усмехнулся он. — Врать ты тоже не умеешь… сможет он без. Если ты уже сейчас дуреешь, что будет дальше?       — Будет несчастный кинутый безответно влюбленный пидарас.       Мы помолчали, как бы проникаясь сим печальным итогом.       — Щас я тебе всё по полочкам разложу. Пи-дар-ас. Пи — это математическая константа, равная отношению длины окружности к длине её диаметра. Дар — ну, вроде и без расшифровки отличное слово, подарок, талант, но ещё дальний арктический разведчик. Ас — это и жопа, короче, и Асгардец, и высококлассный специалист, мера веса, исчезнувшее село в Крыму и ля-бемоль. Не всё так плохо.       Комментария на этот «разбор» у меня не нашлось.       — Кстати, а почему «Сапёр»?       — Ты откуда вылез такой любопытный, а? У меня днюха в день инженерных войск, двадцать первого января. Ну, знаешь, специальные войска, инженерно-сапёрные, всё такое. Меня так отец называл… и приклеилось. Можно я тоже спрошу? Новиков называл тебя «Блэкджек». Это ведь… карточная игра? Почему?       — Нет, дело не в игре. Он говорил, что я похож на Ледяного Джека, правда «Блэк», поэтому…       — Ха, — Никита осмотрел меня с головы до ног. — Ну да, есть такое.       Я вздохнул и тоже разлегся на полу.       — Тогда лучше бы я тоже был невидимым.       Тишина не давила. Мне было спокойно, хотя и ни капельки не лучше — только самую малость не так тяжело всё это выносить.       Надо только перетерпеть три дня.       Три дня.       Три дня подождать, и всё закончится. Даня уедет, будет счастлив… а я, а что я?       — Пус-то-та? — пришлось вновь отобрать у Никиты сигарету, чтобы мог говорить.       Но он не ответил. Только усмехнулся — может быть, очень скоро я тоже научусь так улыбаться.       В фильмах всё происходит по-другому. Печаль не становится причиной для веселья. Всё разрешается само собой или появляется рояль из кустов, спасающий ситуацию одним своим существованием.       У меня всё шло не по правилам.       Да, от осознания этого факта легче не становилось.       Но время лечит. Верно же?