Amanogawa

      Самидзе Нана была самой счастливой девочкой, девушкой, а после и женщиной в мире. У неё была самая лучшая семья. Отец, Самидзе Такаши, строгий, но справедливый и со своеобразным чувством юмора. Милая, добрая и всепонимающая мать, Лучие Джиглио Неро. Старший брат, заядлый педант, ЗОЖник, а также учёный от Бога, второй Да Винчи современности, Самидзе Верде. И две старшие сестры. Ария Джиглио Неро, вечная хохотушка, но тем не менее строгая к себе, когда это нужно. И Атанасия Джиглио Неро, рациональность в совокупности с природной нечеловеческой красотой давали ей неограниченные возможности.       Но, в отличие от матери, брата и Арии, которые входили тем или иным способом в мафию, Нана не хотела в это ввязываться, хоть и имела неактивное пламя Неба. С самого детства девочка знала, что семье Самидзе принадлежит корона Японской мафии, и вообще семья её отца считалась одной из королевских семей мира. Семья же матери была больше домом, где кто-то мог найти себе кров и ощущение покоя, чем преступной группировкой. Нана с самого детства знала, что её старший брат и первая старшая сестра встанут во главе этих семей. Вторая старшая сестра тоже это знала и поэтому решила помочь так, как считала нужным. Решила найти подходящего мужа.       Но даже это на тот момент шестнадцатилетней Нане было неинтересно. У неё были другие заботы. К примеру, контрольная по алгебре, которую она ну никак не понимала. Или ссора с подружкой из-за красивого мальчика, ну или на худой конец, что бы приготовить на ужин. Да, несмотря на то, что в доме семьи Самидзе-Джиглио Неро были слуги, повара и так далее, Нане нравилось готовить самой. Её мама как-то сказала ей с улыбкой на устах, что из неё выйдет очень хорошая жена и мать. И юная девочка этим гордилась.       Когда ей исполнилось двадцать, она встретила его. Своего будущего мужа и просто хорошего парня с солнечной улыбкой и милым сокращением имени Иэ-тян. Он был божественно красив, особенно ей очень нравились его глаза цвета ясного неба и обворожительная улыбка. Познакомились они случайно: однажды летом Нане захотелось выйти прогуляться в парке, и там она увидела юношу, что лежал на траве и смотрел в небо, будто пытаясь там что-то увидеть. Конечно, на тот момент волосы были чёрными, как она узнала позже, он их красил. На вопрос «Зачем?», он с улыбкой отвечал:       «В дань уважения к старшему брату». Но до этого вопроса было очень много времени или не так много, это смотря с какой стороны смотреть.       — Что ты ищешь в небе? — присев на корточки, спросила она у черноволосого принца, чьего имени тогда не знала.       — Истину, — с улыбкой ответил парень, направив взгляд на девушку. И в тот же момент Нана растаяла.       — А почему не правду? — смотря в эти завораживающие глаза цвета неба.       — Потому что правда разная и у каждого своя, но истина одна на всех, — ответил молодой человек, а после сел.       — Ты говоришь прям как моя мама, — задумчиво проговорила Нана. — Как тебя зовут?       — Некоторые друзья называют меня Вольпе, — улыбаясь, сказал молодой человек. — С итальянского переводится как Лис.       — Так ты итальянец, — восторженно воскликнула девушка. — А меня зовут Самидзе Нана.       Она окончательно присела на траву, чтобы не сидеть на корточках.       — Приятно познакомится На-сан, — всё так же улыбаясь, ответил Вольпе, а после немного настороженно спросил. — Ты ведь не возражаешь, чтобы я тебя так называл?       — Нет, — улыбнувшись, ответила она.       А после они начали общаться. Они говорили обо всём и ни о чём, гуляли по паркам или улочкам их маленького провинциального городка, ходили по кафе, барам и ресторанам, в кино и в театры, на картинные выставки и фестивали.       За таким общением прошло около двух лет. За всё время общения они не продвинулись дальше обнимашек и прогулок за ручку. Но даже так Нана была счастлива. А когда Иэ-тян попросил познакомить его с родителями, она впала в лёгкий ступор, но На-тян быстро пришла в себя и сказала, что всё устроит.       Спустя неделю Вольпе переступил порог дома Самидзе. Его встречали отец, матушка, старшая сестра Ария и сама Нана, которая сразу же подошла к парню и обняла. После она представила его семье. Сначала парень пожал руку Такаши, а после поцеловал руку Луче и Арии. В общем, все остались довольны первым впечатлением. После вся компания пошла в столовую, где после легкого обеда Вольпе попросил разрешения у Такаши и Луче на ухаживание за Наной.       Отец тогда посмеялся и сказал что-то вроде «Ты из какого века?», на что новоявленный парень, смущаясь, поведал, что так его воспитывал отец и его жена, на вопрос о его матери сказал, что та умерла практически сразу после того, как родила его.       — С её здоровьем ей вообще нельзя было рожать, но она смогла подарить жизни не только мне, но и моему второму старшему брату и старшей сестре…       После этого вопросов о его семье больше никто не задавал. А вот вечер знакомств завершился тем, что Верде, который как-то прознал про то, что Иэ-кун пришёл знакомиться с родителями, прилетел в отчий дом, чтобы лично убедиться, что из себя представляет ухажёр. О чём Второй Да Винчи говорил за закрытыми дверями с Вольпе, неизвестно, но старший брат настойчиво советовал захомутать парня, пока не увели.       На что Нана только покраснела, а ее отец задумался о личности и жизни нового знакомого. Лишь мама как-то грустно улыбнулась и, пробормотав что-то про лиса Виджиланте и про то, что Дечимо будет тяжело, дала согласие на ухаживание. После знакомства Вольпе с её семьёй мало что изменилось, но никого не удивило, что Иэ-сан через пару месяцев сделал ей предложение. На которое Нана с огромной радостью ответила согласием. Свадьба была на радость всем. Они сыграли свадьбу почти через месяц после согласия Наны.       А там не прошло и двух месяцев, как она обрадовала всю семью тем, что скоро их станет немного больше. Счастью Вольпе не было предела. Он ни на секунду не отходил от Наны, выполняя каждую ее просьбу, и постоянно касался ее живота, потихоньку вливая пламя Неба. А четырнадцатого октября на свет появился их маленький сынок. Тсунаёши был маленьким комочком счастья для неё и её мужа, который даже расплакался, когда впервые взял его на руки.       И всё было хорошо, но однажды, когда малышу Тсу-куну было чуть больше трёх месяцев, в их дом пришёл ОН. Мужчина, что пришёл к её мужу был довольно высок, крепкого телосложения. У него были светлые волосы и смуглая кожа. О чём они говорили в гостиной, Нана так и не узнала, но то, что разговор был неприятным, было понятно уже по тому, как громко кричал Иэ-сан, когда прогонял незваного гостя.       Когда тот мужчина ушел, Вольпе стал каким-то дёрганым, стал постоянно оглядываться и не отпускал Нану никуда одну. Нана, наблюдая за своим любимым, старалась его как-то поддержать, а маленький Тсу-кун, не переставая, плакал, чувствуя накаляющуюся обстановку в доме. Месяц было тихо и спокойно, и вот, когда напряжение в доме начало таять, этот мужчина появился снова, но уже не один, а с полицией и ордером на арест.       Вольпе сдался сразу, но перед тем, как уйти с полицией, он подошёл к тому мужчине и что-то сказал ему на ухо. Сначала он взбледнул, но после, будто что-то вспомнив, ехидно улыбнулся и многообещающе посмотрел на Нану и Тсунаёши, которые находились в этот момент в прихожей. Нана от этого взгляда передёрнулась, но, прижав сына чуть ближе к себе, кинулась мужу на шею, умоляя того остаться и не оставлять ее одну.       — Прости меня, Нана, — прошептал её любимый муж, а после нежно поцеловал сына в лоб. — Береги маму, Тсунаёши, сила рода и семьи на твоей стороне, мой дорогой Дечимо.       На эти слова Тсу-кун только непонимающе нахмурился и попытался обнять Вольпе своими маленькими ручками. Нана же расплакалась, не желая отпускать своего любимого.       — Мой отец и матушка смогут что-то придумать обязательно, — с трудом прошептала Нана.       — Нет, не говори им, это дело моей семьи и крови, это то, что зовётся расплатой, — оторвавшись от малыша, он обнял и поцеловал плачущую девушку в лоб. — Я люблю тебя.       А после его увели, на первом же слушании Иэ-сана признали виновным по всем статьям и посадили на пожизненный срок без права подачи апелляции и без права посещения.       Спустя неделю в дом Наны пришел тот мужчина, что засадил Вольпе за решетку, и представился Емитсу. С наглой улыбочкой он сказал Нане, что теперь будет жить в ее доме и по документам будет ее мужем и отцом Тсунаёши. Также он принёс маленького ребёнка, примерно ровесника Тсуны, мальчика по имени Озема. В тот же вечер Емитсу пригрозил тем, что не только её жизнь, но и жизнь её мужа и сына в его руках, и по первому его слову они умрут.       Нане ничего не оставалось, кроме как подчиниться незнакомцу и растить Озему и Тсуну вместе. Емитсу это нравилось: видеть отчаяние жертвы для него было большим наслаждением. Точнее, он видел то, что хотел. Нана скрепя сердце решила воспитывать второго ребёнка, как и своего, ведь малыш был не виноват, что его отец — самая последняя мразь.       Так продолжалось ещё около полутора лет, пока её маленький Тсунаёши не пропал. Нана в тот же момент, как узнала это, всё бросила и поехала в своё родовое гнездо, оставив Озему на соседку, пообещав вернуться. Дома мать её встретила тёплыми объятиями, а отец, увидев слёзы на глазах Наны, повёл ту в свой кабинет.       Разговор был долгим, закончившись истерикой и нервным срывом. После этого её семья начала искать малыша Тсуну, а Нане ничего не оставалось, кроме как быть дома и присматривать за Оземой. Сколько бы сил ни тратили на поиски, Тсунаёши так и не смогли найти. Нана с каждым днём становилась всё печальнее и печальнее. Она не раз и не два ходила в храм и молилась, лишь бы её сынок вернулся, каждый день, как по часам, она звонила отцу узнать, есть ли новости о Тсуне, но всё было без толку.       Так продолжалось около трёх лет. Пока однажды на её пороге не объявился Емитсу, как она узнала к тому времени, его настоящее имя было Фердинанд Гастелло, и, как он сказал, его начальник Тимотео, коллега Реборн, сын его начальника Занзас, друг Занзаса Скуало и пятилетний мальчик, сын Реборна, Тсунаёши. В тот миг сердце женщины затрепетало. Этот ребёнок был её, она чувствовала это, но милый и добрый Тсу-кун не называл её мамой и не ходил за ней хвостиком, не просил сладостей и не привередничал за столом, прося вместо овощей конфеты.       Этот пятилетний Тсунаёши был скромным мальчиком, а ещё отчего-то грустным. Он держался рядом с Реборном или с Занзасом. А также близко не подходил к Емитсу, словно знал, что он за человек. После месяца этой, по мнению самой Наны, наижесточайшей пытки малыш Тсуна подошёл к ней и заговорил.       Это было за день до отъезда «делегации» её «мужа», Нана была на кухне и готовила, компанию ей составляли Тимотео и Занзас. Емитсу забрал Озему куда-то погулять, а Реборн и Скуало сослались на какие-то свои дела и покинули дом ещё до рассвета. Тсунаёши робко подошёл и подёргал её за подол юбки, а после, робко протянув стеклянный цветок, что сиял изнутри красивым оранжевым огоньком, негромко произнёс:       — Я сделал его сам, я хочу подарить его вам… — а после, чуть покраснев и отведя взгляд, поспешно пробормотал: — Маман…       В тот миг сердце Наны на мгновение остановилось, её маленький Тсу-кун назвал её мамой. Ей было даже плевать на то, что «Маман» её называл исключительно Реборн, и на то, что ребёнок повторил за ним. Главное было то, что её сын признал в ней мать. На следующий день они уехали, и Савада Нана осталась одна с ноющим сердцем и памятным подарком от родного сына.       Следующие годы она жила в ожидании того, что её малыш переступит порог родного дома со словами: «Мама, я вернулся!». Она бы тогда с улыбкой ответила бы «С возвращением…». А после приготовила бы роскошный ужин и, пока её ребёнок набивал живот, рассказывая о том, что с ним происходило, чем он жил, сколько у него друзей, об учёбе и вообще обо всём на свете, она бы слушала, затаив дыхание. Но этого не произошло.       Прошло практически десять лет, прежде чем на её пороге вновь появился её сын. Это уже был не маленький мальчик, а четырнадцатилетний подросток, но всё так же он был тих и очень грустен. Реборн также был с ним, а ещё вместе с ними была девочка, лет двенадцати, не больше. Она называла её сына братом, и, если честно, то Нане казалось, что она, Юни, была похожа на её старшую сестру Арию.       В тот вечер за ужином она старалась узнать о сыне как можно больше, пыталась прочувствовать всё то, что должна была, но ужин продлился недолго, Тсуне кто-то позвонил, и малыш быстро попрощался, а после вылетел за дверь. Оставшийся Реборн попросил приютить на ночь Юни и выскочил следом за её сыном. В тот вечер Нана очень долго разговаривала с девочкой стараясь, узнать от неё о сыне.       После этого Тсуна стал частенько заходить, иногда просто так, иногда принося задания от Реборна, а бывало, он помогал носить сумки из магазинов. Три года средней школы её сына пролетели очень быстро. За всё то время она узнавала Тсунаёши с разных сторон, а также была на всех похоронах его друзей. Ей было больно смотреть на сына, который смотрел на мраморные надгробия с лицом, которое выражало гнев, ненависть, боль, смирение, неизбежность и самое страшное — пустоту там, где обычно её быть не должно.       А после последнего музыкального фестиваля в школе, Ёши резко перестал появляться перед ней. На все её расспросы Реборн отвечал: «Скорее всего, он рядом со своими друзьями. Со своей семьёй». От этих слов было тяжело, и не из-за того, что сын не считает её своей семьёй, а из-за того, что её сын не делится с ней своими переживаниями.       В тот выходной она прибиралась в своей спальне. Озема куда-то ушёл с Реборном, и она просто решила отвести душу за лёгкой уборкой. Так она и нашла тот самый стеклянный цветок с марающим рыжим пламенем внутри, что одиннадцать лет назад подарил ей её сын. Цветок был треснут, хотя Нана могла с уверенностью сказать, что треснул он не из-за плохого хранения.       — У меня плохое предчувствие… — негромко произнесла она. И как только эта фраза слетела с её губ, пламя в цветке ярко мигнуло и потухло, а следом за ней цветок разбился вдребезги.       — Н-нет… Нет… Не может быть! — воскликнула она и, сжав осколки цветка в руках, выбежала из дома, направляясь туда, куда звало её сердце.