Когда вымысел становится реальностью

      Ветер, тёплый и еле ощутимо скользящий по щекам, слабо завывает в ушах, сливаясь с непрерывистым шумом далеко уходящего за горизонт моря. Лёгкие, как пёрышки, пряди волос поддаются тонким струям воздуха, полностью обнажая белые щёки.       Его взгляд совершенно спокоен, не напряжена ни одна мышца лица. Снаружи он будто застыл: присел на бордюр дороги, проходящий прямо вдоль пляжа, и не двигался уже полчаса, найдя удобную, расслабленную позу. Всё движение было внутри - в мыслях и душе. Если бы кто-то взглянул на него со стороны, он бы увидел в тёмно-тёмно карих, точно чёрных как ночь, глазах глубокие размышления, захватившие всё молодое сознание этого человека. Но постичь его думы было некому: пляж был безукоризненно чист и пуст. Это тихое, безлюдное в середине весны место влекло его своим умиротворением и давало уйти в себя, не боясь, что кто-то может нарушить его духовное состояние.       Тем для раздумий была уйма, и все давили на него одновременно. Многие были заброшены в голову уже задолго, некоторые свалились недавно – и с каждым днём их становилось всё больше. Эту кучу надо было разбирать, наводя в мыслях порядок, откидывая ненужное и по полочкам расставляя всё, что заслуживало внимания. С одной из полок в своей воображаемой библиотеке он брал наброски мыслей и чернилами разума дописывал их от и до, тем самым решая одну из своих жизненных проблем, а затем отбрасывал к ненужным, готовым полностью раствориться в сознании и стать навсегда забытыми. Иногда доски рушились от большого количества листов, и это заставало его врасплох, приводило в ярость, которая тут же вырывалась наружу, искажая его невозмутимые черты, и могла выплеснуться на всех, кто был рядом. Последнее же случалось очень редко без причины, уступая дорогу самообладанию. Он сдерживал подобное чувство, время от времени возникавшее, до определённого момента и направлял уже в правильное русло.       Он думал обо всём – от своей жизни до чужой, принадлежавшей людям, которых едва знал или видел лишь однажды. Смотря на море, которое, казалось, понимало его чувства и своей природной красотой пыталось дарить ему успокоение, он думал о родине. О пляже, где он ещё ребёнком старательно выстраивал песчаные замки, а, наигравшись, забегал в прозрачную, тёплую воду, забрызгивая вокруг взрослых, и радостно плескался. За этим он тоже сюда приходил – утихомирить тоску по родной Франции.       Вернуться туда он хотел, чтобы освежить воспоминания, заново пережить самые дорогие моменты доюношеского периода - не только такие ребяческие, как купание в море и песочные развлечения, но и действительно дорогие, согревающие сердце и вызывающие неподдельную счастливую улыбку - , а потом снова сюда. Ведь нет ничего красивее распустившейся сакуры!         Деревья не так близки к этому морю, но пара розовых лепестков всё равно доносятся сюда, запутываясь в невидимых нитях ветра, и летят дальше. Иногда, на минуту-две отвлекаясь от своих мыслей, он провожал глазами это невинное, крошечное создание природы, покорно плывущее по воздуху обычно в направлении Фудзиямы. Очертания этой гордой, высоко стоящей над людьми горы почти полностью растворяются в далёком горизонте, но те величие и красота ощущаются даже на расстоянии.       Японские пейзажи были для него просто неповторимыми. Это совсем иная страна. Всё везде одинаково, а здесь будто другая вселенная. Земля, за которой каждый день восходит Солнце, звала его с ранних лет, и только туда всегда стремилась душа. То ли из-за того, что отец – японец, то ли… Других причин, он, впрочем, не видел. В крови, в генах заложено – вот и всё. А когда запала та самая идея в его ум, решил, наконец, уговорить мать-француженку отпустить его с отцом в далёкий край за два океана.       Спустя 3 с половиной года он ни разу не покинул этот удивительный мир, с не похожей ни на что природой, воздухом, особенной атмосферой, созданной своеобразным климатом и стремящимися только к прекрасному людьми.       К чему же стремился он сам? И, главное, кем был? Многие уверены, что не собой. Он же отрицал, невзирая на то, что мог показаться ребёнком, нашедшим себе кумира и желавшим подражать ему всем своим существом, от которого упорно и безрассудно отказывался.       Он ничего никогда в себе не менял. Лишь добавлял то, чего не хватало или просто нравилось, выражало его личность ярче. Имя не имело значение, но раз уж все вокруг твердили то вымышленное, пришлось его принять. И он прекрасно помнит, когда впервые озвучил его сам. ***       Боевые искусства были второй страстью после медитации, погружения в себя. Вот где он вымещал свою злость. На лице она не особенно отражалась, но в ударах чётко ощущалась его противниками. Он был быстр, точен и беспощаден до той степени, которая была дозволена. Но однажды он зашёл за рамки.       Ничто так не бьёт по самолюбию, оправданной, непоколебимой до того уверенности, как удары противника, не уступающего тебе по силе. А неимоверно выбешивает мысль о том, что он даже может оказаться сильнее. Когда направленная на него двойная ярость не позволяет и приблизиться к победе, появляется что-то похожее на отчаянье и теряется контроль над собой. Гнев всегда должен быть в узде разума, но в тот момент это была голая, не удерживаемая ничем, жгучая эмоция. Боль она причиняла только обладателю, во власти которого было уже ровно ничего. Потеряв рассудок, но не желая останавливаться под страхом унижения, он продолжал выпускать из себя бурю эмоций, уже свирепствующих на лице и звучавших в голосе.       В этой безнадёжной ситуации спасает только одно - безумие. Ему пришлось поддаться, полностью освободившись от мыслей и позволив вулкану бушующих чувств выпустить всю лаву на гнусного, нахального, неотступного врага. Исступление, таящее в себе ещё и ненависть, превращали его в жестокого монстра, и никаких правил, честности уже не существовало. Внезапно появились и кровь, и раны, и побои – тех двоих невозможно было остановить.       Враг посмотрел в глаза обезумевшего – и страх привёл его в секундное оцепенение. Но было поздно: его реакции замедлились. Затем, сильнейший за весь бой удар свалил его с ног и, кажется, сломал нос. Взгляд был растерянным и умоляюще смотрел на человека сверху, будто спрашивая «За что?» Вслух же сказал другое: – Нанда… омае ва?! – голос звучал пронзительно, с ощутимой всеми присутствующими паникой. – Оре ва, – парень призадумался над концом фразы, – Саске Учиха.       Он поверил в собственные слова и навсегда взял себе это имя. Смеяться же над ним больше никто не посмел. ***       Тот раз больше не повторялся. Он был младше, поэтому и менее сдержанный, а тогда узнал, что будет, если идти у эмоций на поводу. Точнее, что будет, если начать поддаваться им. Он чувствовал, к чему они могли привести в конечном итоге, но вовремя остановился. Неужели на нём было что-то вроде Проклятой Печати? Возможно. Со временем он научился её контролировать. Позже, с опытом и советами от хороших тренеров, разум очистился и не давал волю эмоциями. Саске обрёл какую-то новую силу, которая, пожалуй, была сравнима с получением Мангекьё Шарингана. А начальная форма, казалось, была с детства.       Пока он оставил МШ как секретное оружие против того, кто так сильно хочет оказаться впереди него. «Наруто… » - иногда произносил он вслух. Саске тоже ждал встречи.