Когда вымысел становится реальностью

      Солнце только недавно начало выходить из-за горизонта. Летнее утро и здесь очень раннее. Вот это правильно: встречать рассвет в Стране восходящего солнца. Мы только вышли из самолёта, а уже всем восхищались. Так и направлялись к входу в токийский аэропорт, любуясь ярким розово-жёлтым небом и рассматривая рядом стоящие самолёты японских компаний.       В здании всё вокруг было белым, кроме цветных надписей на табло, пёстрых указателей на полу, на котором ходило множество японцев, тёмненьких, чёрненьких, так контрастно смотревшихся на этом фоне, но так хорошо его оживлявших. Ни один из них даже не смотрел на нас и не обратил внимания на каких-то американцев, снимавших всё подряд и вокруг. А вот мы ещё как обратили, потому что они заставили нас вспомнить уговор - ничего не снимать. Причина, как всегда, та же: у настоящих не было ни камер, ни телефонов. Правда, телефоны мы взяли, а то родители будут звонить.       Интересно, как это выглядело со стороны, что Наруто и Сакура как ни в чём не бывало расхаживали по японскому аэропорту. Наверное, здесь это было более чем нормально, а для нас вообще как что-то само собой разумеющееся.       Затем мы взяли какой-то автобус, везущий до центра Токио. Ехали минут 20; с открытыми от удивления и восхищения ртами вертелись от одного окна к другому, визуально знакомясь с местностью; тыкали пальцами в стекла, когда что-то представляло для нас наибольший интерес (то есть всё время тыкали и оставили бедному водителю-японцу наши иностранные отпечатки пальцев). Вдруг Сакура завизжала, что нам пора выходить. Автобус остановился прямо напротив отеля, высокого и тоже почему-то белого. Неужели и внутри абсолютно всё будет таким же одноцветным?! А вот нет, слава Ками-сама! Прихожая, коридоры, ресторан были оформлены в сдержанных оттенках коричневого, бежевого и золотистого, но где-то мелькали и более яркие, весёлые краски. Всё было как-то не по-японски, не считая размеров комнаты, в которую мы заселились. Номер казался тесным, но довольно уютным. Стояли две кровати с настолько гладко постеленным бельём, что это было больше похоже на ровный стол, обволоченный скатертью. Но было мягко, мы в этом убедились сразу, потому что после перелёта и первых впечатлений жутко хотелось спать. Уже слюнявя не менее удобную подушку, я уставшим, но с ноткой счастья голосом пробормотал: – Мы здесь… Наконец-то… – Nihongo o hanase yo! – возмущенно говорила Сакура. – Uruse... – не хотел грубить, но это первое и последнее, что пришло мне в голову перед тем, как я впервые уснул в Японии. Почему-то мне захотелось это отметить. – Naniii?! – завопила она, но ничего не сделала. Видимо, тоже хотела, наконец, отдохнуть и не тратить на меня последние силы. Посверлила, как всегда, злостным взглядом и бухнулась обратно на мягкие, узорчатые полотна. …       Ничего нам более не надо было, чем возможность гулять по улицам, которые раньше мы могли видеть только на фотографиях. Теперь уже мы были частью этих снимков, ставших объёмными, реальными, ощутимыми и видимыми в мельчайших деталях. Слышали звуки машин, разговоры людей, даже ветерок, который стал слегка поддувать под вечер. Разглядывали каждое здание, каждое деревце, посаженное для красоты вдоль и так узкой дороги, каждого насекомого из иногда попадавшихся, а, главное, украдкою поглядывали на прохожих. Они все были улыбчивыми, ухоженными, немного маленькими, но этим ещё больше к себе располагали; правда, вместо всего этого на них можно было просто сказать «Каваииии!», что Сакура, в принципе, и делала, хотя знала, что это не совсем прилично. Да и меня этикет не заботил, я даже на некоторых пальцем тыкал, как невоспитанный ребёнок. Хорошо, что они того не замечали. Складывалось впечатление, что они вообще ничего вокруг не замечают или просто держатся принципа ни на что не реагировать, – и нам это даже нравилось! Но в то же время мы были рады, когда нам оказывали-таки внимание. К нам подбежал японский анимешник. При виде нас узенькие глаза того парня настолько расширились, что его уже можно было принять за европейца. Он был настолько впечатлительным, что не постеснялся постоять перед нами с раскрытым ртом, издавая долгий и нарастающий звук удивления, при этом всё так же сохранял выпученный взгляд. Потом поднял свой фотоаппарат, висящий на шее, и устроил нам короткую, но продуктивную в плане количества кадров фотоссесию. И тут же убежал, разглядывая на малюсеньком экране то, что получилось, и сопровождая это восхищённым «Каккоиии!». Мы с Сакурой даже не сразу поняли, что произошло, и, пожав плечами, пошли дальше, ещё больше улыбаясь. Хотя куда уже было больше… … В то время у родителей мальчика, звавшим себя Наруто, было только утро, плавно переходящее в день.       Женщина с тёмно-рыжими волосами стояла около раковины спиной к мужу, сидевшему за столом, и молча мыла посуду. Мужчина, блондин, лет 35, но моложаво выглядящий, читал газету, пробегая зеленоватыми глаза по мелким строчкам, и всем своим спокойным видом выдавал совершенную незаинтересованность в том, что было написано. Только в силу привычки держал у себя перед лицом эту нетолстую стопочку больших бумажек и попивал остывающий кофе. – Ну, как там сын поживает? – решил он оторвать глаза от совсем наскучившей газеты и поговорить с женой, которая с утра ещё не сказала ни слова.       В ответ он услышал только вздох и звон положенной в раковину посуды. Головой она поникла, опустила плечи, но так и не повернулась. – Что случилось? – уже обеспокоенно спросил мужчина. – Ммм… Нет, ничего, – негромко произнесла она и снова взялась за мытьё тарелок. – А кот какой у него? Видела? Покормила? – Курильский бобтейл, кажется, – стала она более оживлённой в разговоре, но слова звучали странно, отчего-то грустно и всё время на выдохе, будто она сдерживала слёзы. – А зовут как?       Теперь она не выдержала. Бросила намыленное блюдце в воду и зарыдала. Быстро обернулась и вышла из кухни. – Милая, что такое? Подожди! – муж кинулся за ней.       В проходе остановил, аккуратно взяв за дрожащее плечо, и постарался повернуть к себе. Она всё отмахивалась, прятала исказившееся, покрасневшее лицо с мокрыми дорожками на щеках. От прикосновений любимого человека всё же становилось легче, поэтому перестала вырываться и попыталась что-то сказать. Набрав побольше воздуха в лёгкие и успокаивая свои мысли, на вздохе кое-как произнесла: – У нас больше нет… сына, – и снова заплакала. – Что? О чём ты?! Он звонил мне 2 часа назад! С ним всё в порядке! – Да нет же! Давно нет! – закрывая лицо руками, надрывала она голос. – Ч-что ты имеешь в виду? – недоумевая, смотрел он на её страдания, о причине которых даже не догадывался.       Немного успокоившись, женщина поделилась с ним своими опасениями. Ей казалось, что муж все эти годы был слеп, не видел того, что происходило с сыном, и была уверена, что сейчас открывает ему на всё глаза. – Аа… – понимающе произнёс он, внимательно выслушав слезливый, жалобный монолог, время от времени прерывавшийся глубокими вдохами, выдохами, заиканиями и паузами. – И всё? – он добродушно смотрел на неё, на лице не было ни капли беспокойства, а только облегчение от того, что, по его мнению, ничего серьёзного не произошло. – Успокойся, мальчики долго растут, - так коротко и просто объяснил он ей. – Всё равно в 16 он уже не ребёнок и должен что-то осознавать! – возражала она, будучи убеждённой, что муж и сейчас ничего не понимает.       Видя, что жена ничуть не успокоилась, он решил дать совет: – Ладно. Раз уж ты так беспокоишься, позвони психологу, и он тебе всё о нём расскажет, – он улыбнулся, нежно обнял её и поцеловал в напряжённый лобик. – Всё будет хорошо, не волнуйся! – лицо его было таким весёлым и обнадёживающим, что беспокойная мать уже вовсе перестала плакать и от грусти морщиться. – А сейчас я на работу ненадолго. Не кисни и иди лучше отдохни. Скоро вернусь, и тогда поговорим!