Сделка с Дьяволом

Мидори находился в просторном помещении с черными стенами и высоким потолком, который подпирали увитые мраморными змеями колонны. Длинные шкафы тянулись рядами вдоль комнаты, а коллекция книг в них была весьма нетипичной: книги самых разных размеров, от крохотных справочников до огромный пыльных фолиантов стояли на одной полке, одна за другой, и так — во всех шкафах. Он восседал за длинным столом, абсолютно пустым за исключением одной крупной книги, которую он неторопливо листал, быстро проходя взглядом вдоль каждой страницы. Могло показаться, что он что-то искал в этой книге, однако, если сопоставить скорость перелистывания и размеры книги, на это у него уйдет не один день, а то и несколько недель. Демон явно никуда не спешил. Его взгляд зацепился за искомое слово. Распрямив страницы, он углубился в чтение: «Куно сдерживали не столько цепи, сколько понимание собственного бессилия в этот момент. Здесь, перед новым Королем Ночи, он неспособен применить свою Тень в полной мере. В обратном случае же, Мидори понимал — никто бы отсюда не ушел живым. — Ты будешь сдержан этими стенами, — Мидори провел рукой в сторону тюрьмы Хиден, лежащей за серой пустошью безжизненного камня, — за свое преступление против семьи, на следующую сотню лет. Если ты попробуешь нарушить сделку — смерть. Если ты сдержишь слово — свобода. — Мидори перевел выжидающий взгляд на прокаженного брата, который все это время не сводил с него звериный взгляд. — Клянешься ли ты, Куно Акиро, следовать условиям сделки, дабы обрести свободу? — Да подавись ты моей клятвой, — плюнул ему в ноги Куно. Мидори чуть прищурился и достал кинжал из ножен. — Дай свою руку, — попросил он, требовательно вытянув вперед ладонь. Кандалы ослабили, чтобы Куно смог протянуть свою руку. Стражники крепко вцепились в цепи, когда король принял руку пленника и разрезал кожу его ладони, проливая почти черную кровь демона. Затем провел кинжалом по своей ладони. Соединив их кровь в рукопожатии, Мидори изрек условия сделки с клятвой, и Куно повторил за ним сквозь сжатые зубы. Когда тьма спала, а сделка была заключена, неожиданно для всех Куно начал нервно посмеиваться. Мидори отпустил его руку и отступил на пару шагов, наблюдая за истерикой брата, которого вновь окутали цепями с руками. — Когда мой срок истечет… я приду за тобой, — четко прошипел Куно, вцепившись в брата взглядом единственного бешеного глаза. — Я верну то, что по праву мое. Я исполню завет моего Отца, и покараю вас, гнусных предателей, за то, что обернулись против короны. Ты не сможешь прятаться от меня вечно… — Боюсь тебя разочаровать, но тебе не суждено исполнить свои планы, — хладнокровно изрек Мидори, оттирая платочком руку от чужой крови. — Боюсь, что да! — рявкнул Куно ему в ответ, оскалив зубы за железной маской. — Каждый день своей жизни я буду воображать, через какие пытки я тебя пропущу… Я не буду тебя убивать, но я сделаю так, что ты будешь молить об этом… Ты пожалеешь о каждом лишнем дне, что ты прожил, и ты отплатишь за каждый сполна… Губы Мидори тронула легкая торжествующая улыбка. Оттерев ладонь от крови, он поднял ее, демонстрируя невредимую кожу с обоих сторон. Под взгляд круглых от ужаса глаз Куно он этой же рукой выудил из-под плаща кулон с переливчатым камнем в золотых прутьях. Амулет Разрушения. — Сделка прошла успешно, — улыбнулся демон. — АХ ТЫ ПОДОНОК! — выкрикнул Куно, дернувшись в цепях. — ТВАРЬ! УБЛЮДОК! ЛЖИВЫЙ ЗМЕЙ, ЭТО БЫЛА ОДНОСТОРОННЯЯ СДЕЛКА! ТЫ ОБМАНУЛ МЕНЯ, ДЕРЬМА КУСОК! — Точно, — самодовольно утвердил Мидори. Он с наслаждением наблюдал за отчаянием брата, которого стражники утаскивали вглубь пещеры. С такой садистски-жестокой радостью, что хотелось засмеяться от счастья. Но он держал лицо. Пусть этот ублюдок испытывает такую же ярость и боль всю оставшуюся вечность. Жаль только, что он уже не сможет причинить точно такую же боль своему Отцу. В душе теплилась надежда, что Креон на том свете почувствовал каждый язык пламени во время кремации своего тела.» Его прервала сгустившаяся над страницами тень. Он смахнул ее со страниц и поднял взгляд на любопытствующего человека напротив. — Ты тут сидишь уже которую неделю, а меня ты даже не посетил! — притворно обиженно предъявил ему Люциен. — А ведь я-то тебя часто навещал. — И мне этого хватает с лихвой. Взгляд Мидори задержался на собеседнике. Что-то в нем изменилось, и он не мог объяснить, что. Он словно бы стал более… материальным. Мидори списывал этот эффект на то, что в этом пространстве он и к Люциену будет ближе, но это было лишь догадкой. И хотя Люциен обычно принимал его облик, когда материализовывался перед ним, он выглядел скорее как прежний Мидори: с привычными для него длинными волосами, более опрятный и относительно здоровый на вид, будто бы он не провел последние три месяца в утомительном путешествии со скудным рационом. Одет он был, как всегда, в свободный балахон из живой тени, который Мидори не особо приветствовал в своем гардеробе. Но нет, Мидори никогда не видел в его образе самого себя. Даже брата не видел. В лице этого существа все равно присутствовало что-то странное, некомфортное и неродное, а во внимательном бесцветном взгляде плескались нотки безумия. — Мне кажется удивительным то, как ясно я могу видеть свою жизнь сейчас, — поделился своими наблюдениями Мидори, перелистывая страницы фолианта. — Словно бы все это время мой разум был затемнен, и я пытался читать эту книгу в кромешной тьме, освещая ее лишь скоротечным огоньком спички. И тем не менее, я не могу избавиться от ощущения, будто бы я… все еще не могу что-то разглядеть, — он прошелся взглядом по желтоватым страницам с четкими зелеными чернилами, выводящими историю его жизни. — Словно я что-то потерял и не могу это найти… — Ты сам выбрал не видеть ее, — напомнил Люциен, нависая из-за его плеча. — Хоть это ты помнишь? Мидори промолчал. Он все еще избегал перелистывать книгу к тому самому периоду его жизни, но даже без этого он достаточно четко помнил первые сеансы терапии с Цирцеей. Возможно, в какой-то момент он действительно забыл тот факт, что он давал свое согласие на ее рискованные методы, однако в нынешнем сознании он сомневался, что тогда он мыслил достаточно трезво, чтобы понимать, на что он соглашается. Но он лишь покачал головой. — Оно к этому не относится. Мидори встал со своего места, словно бы нарочно отодвинув от себя стул достаточно сильно, чтобы прогнать Люциена из-за своей спины, и отошел от стола, оставляя фолиант открытым. Книга тут же перелистнулась к концу текста, и черное перо принялось живо записывать упущенное. Мидори подошел к шкафам, что тянулись вдоль помещения, и коснулся корешка первой книги на полке. Он был теплым. Книги, наполняющие полки, пестрили разнообразием форм и цветов, размеров и материалов, и вызвали бы диссонанс в душе тонкого эстета — но стояли они здесь не ради красоты, и даже не ради порядка. Они были расставлены по времени, когда они были дописаны. Он помнит каждую книгу. От самой первой, до той, которая пишется сейчас. Он знает, что и кого подтолкнуло к отчаянному поступку. Он помнит, каким книгам принадлежат шрамы на его руке. Мидори не гордился своей коллекцией, однако глупо было отрицать ее внушительность. Если бы не его собственное отчаяние, он бы не соблазнился на столь жестокие деяния. Разумеется, души ценны — но если бы не единственная сделка, к которой все ведет, они ему даром не сдались бы. — Тебе осталась всего одна душа, — напомнил Люциен, выводя Мидори из малоприятных размышлений. Демон меланхолично вздохнул и убрал руку от своей коллекции. — Она почти моя, — тешил себя надеждой Мидори. — Почти… — Он обернулся к книге, что лежала на столе. Длинное черное перо, что ранее лежало рядом, живо танцевало над книгой, будто невидимый студент торопливо записывал лекцию за преподавателем. — Они тебе не понадобятся, если тебе будет некому их продавать, — утешил его Люциен, и в ответ Мидори лишь высокомерно фыркнул. — Что? Все еще думаешь, что Скату осталось долго? — Я привык продумывать свои действия наперед, — отрезал Мидори, с недоверием посмотрев на собеседника. — Какие бы безумные идеи тебе ни пришли в голову. — Ох, что же ты так враждебен, Миедо! — вскинулся Люциен, приложив руку к груди. — Только и пытаешься меня задеть. Уж не знаю, как ты, но я ведь воспринимаю тебя как друга. Мидори фыркнул. — У тебя очень интересные понятия о дружбе. — Возможно. В конце концов, связал же я жизнь с богом-социопатом, которому в дальнейшем проиграл свою жизнь, — он пожал плечами. — Видимо, вы друг друга стоили, — прохладно заметил Мидори. На попытку собеседника притворно оскорбиться, он добавил: — Может, мне напомнить, из-за кого я здесь сижу? — Конечно же из-за себя, дорогой мой! — воскликнул Люциен удивленно. — Что же, теперь вся вина на мне, если род Акиро так пестрит проблемами с головой? Его ведь даже не я зародил! — Чаще всего, ты был первопричиной. — А вам лишь бы скинуть вину на кого-то другого! Я ведь тебя защищаю, как ты этого не видишь? Со всеми твоими попытками навредить себе, ты еще должен быть благодарен моей бдительности! — Это было больше похоже на твои издевательства надо мной, — парировал Мидори, покачав головой. — Как будто тебе нравится видеть, как я страдаю. — Ты сам над собой издевался, — напомнил Люциен. — Я просто не даю довести тебе дело до конца. Мидори скептично фыркнул. Он помнит момент, когда к нему пришел Люциен. Стоит лишь пролистать книгу на несколько страниц ранее заключения Куно, и он сможет пережить эти события вновь, как наяву. Он вспомнит свое отчаяние, абсолютную уверенность в том, что он не хочет лицезреть свое будущее. Он может перечитать собственные мысли в эти моменты, вспомнить, что его привело к этому. Это произошло вскоре после той самой ночи. Нерушимая тишина Дворца, казалось, стала еще тише, словно он потерял и слух, и осязание, и шестое чувство. Он был один в этих черных стенах. Просторных, холодных помещениях, лишенных насыщения. Дворец Дьявола стал для него лишь чересчур большим склепом, где упокоились все, и скоро должен наступить его черед. Бессмертного демона убить сложно, но он приложил усилия, чтобы найти эти способы. В ночь, когда он первый раз поборолся со своей трусостью, в момент, когда он готов был отдаться в руки забытия, он впервые услышал Его голос в своего голове: «Нет. Ты так легко от меня не сбежишь» Против своей воли он обрел Силу, и унаследовал сделку, запирающую Люциена за тремя печатями в теле Хранителя. Это стало для него проклятием. Пламя его не брало, высота ему была не страшна. Регенерация не позволяла нанести себе достаточно серьезные увечья, чтобы довести дело до конца, а не оставлять его инвалидом. Иногда он думал, может, ему нравилось испытывать свои границы? Ему хотелось что-то чувствовать после той ночи. Пусть это будет физическая боль, это лучше, чем гробовая тишина, наполняющая весь Дворец и его черепную коробку. Все, что у него осталось, он хотел потерять. Он не может передать свою ответственность Тени никому, не осталось более крови Акиро на Скате, кроме него и абсолютно безумного брата, этот гнилой род в погоне за силой истребил сам себя. Но когда к нему пришло осознание того, что границ у него нет, ему стало наконец по-настоящему страшно. Что, если это никогда не закончится? Его не берет нож. Его не берет яд. Его не заберет время. Нет этой естественной точки, стоящей в конце каждого живого существа на Скате. Нет четкого осознания, что когда-то это все должно закончиться. Он никогда не сможет уйти из этой жизни, ни сейчас, ни в старости, ни через тысячи лет. И эта пустота останется в нем навечно. Останутся лишь он и назойливый голос в голове, шепчущий ему идеи, которые слышать он не хочет. Пройдут десятки лет, века, тысячелетия — закончится ли это когда-нибудь? Будет ли он жить так же долго, как сам Скат? Может, стоит самому положить этому Конец? — Нет. Заткнись. Заткнись. Заткнись! — зашипел Мидори, замотав головой. Как бы эти идеи ни прельщали… — Я не такой, как ты. — Я знаю. Бессмертие — это страшно, — произнес этот голос. В нем не было сочувствия. Скорее, высокомерное удовлетворение тем, что Мидори это понимает. — И ты еще так молод, чтобы до конца осознать его. Мидори раздраженно зарычал, махнув хвостом. — У меня есть выход. Ты меня понял? Я не такой, как ты. Я не цепляюсь за свое жалкое существование из последних сил. Я не стану ничтожным подобием на душу, как ты. Я знаю, как закончить это, у меня есть план. У меня есть долг. Я не останусь с тобой навечно, — беспорядочно выдал Мидори, размахивая хвостом. — Я не такой. — Ты о своих сделках? — Люциен снисходительно фыркнул. — Ты даже не знаешь, сработает ли это. — У меня есть шанс это выяснить. Мидори отвернулся от Люциена и нервно выдохнул. Он не выносил разговоры с этим созданием. Каждый раз он забирался так глубоко ему в подкорку, выуживал оттуда слова, которые слышать он не хочет, и говорит их ему в лицо. — Давай предположим… Ты собираешь наконец эти чертовы шесть сотен и шестьдесят шесть душ, — произнес Люциен, принявшись деловито расхаживать по кругу, будто в раздумьях. — Ты веришь словам своего брата, который услышал эту легенду от некой сомнительной ведьмы, и ты обмениваешь эти души у Ската… на одну новую душу. И Она дарует тебе дитя, полукровку с твоей кровью Акиро и с кровью Ската, — Люциен расплылся в довольной улыбке. — Предположим, что это так и работает, у тебя удалось это сделать, ты обрел наследника… И ты даруешь это чудо мне? — он посмеялся, вдохновленный идеей. — Акиро с кровью настоящего Бога, способного создавать миры… Это так щедро с твоей стороны! — Может, хоть так ты оставишь в покое этого Ската, — отрезал Мидори, бездумно пытаясь его задеть. У него никогда не удавалось этого сделать. — Нет, мне просто интересно: на что же ты рассчитываешь? Ты так хочешь покинуть этот мир, однако я уже привык думать, что ты не хочешь оставлять его в руинах. Так-то ты бы уже давно согласился на мои условия. Что же заставляет тебя думать, что этот твой план будет лучше? — Отчаяние. Надежда, — Мидори пожал плечами. — Наверно, что-то из этого. Люциен довольно посмеялся. — И не тебе говорить мне о воле к жизни, — продолжил Мидори, обернувшись к собеседнику. — Ты так отчаянно цепляешься за нее, от тебя не осталось больше ничего, кроме жалкого клочка души. Ты неспособен даже существовать без носителя. По-твоему, твой ужас перед забвением менее жалкий, чем мой страх бессмертия? — Действительно. Это то, что ты знаешь, — хмыкнул Люциен. — Прикованный к чужому телу дух… Ничтожный и отчаявшийся. Однако правда в том, что я никогда не выбирал это существование. Мидори подозрительно прищурился. — Ну разумеется. Что же ты не оставишь этот мир в таком случае? — Не все так просто, друг мой, — протянул он, остановившись перед Мидори. — Сколько поколений прошло — едва ли кто был в силах сохранить хоть крупицу правды. Каждый выбирает то, во что ему удобно верить, и передает эти истории своим детям. Сторонники Серафима лгут. Мои последователи лгут. В этом мире более не осталось правды, как таковой. Однако я… я все помню. Так четко, будто это только произошло. Мидори посмотрел на Люциена и столкнулся с его спокойным и самодовольным взглядом, таким, с которым учитель жаждет вопросов от своего ученика. Он будто бы ждал от него мольбы продолжить, ведь без нее игра будет не такой интересной. Осознав это, Мидори решил поддаться: — Почему ты решил открыться мне сейчас? — Можно сказать, это моя награда, — Люциен пожал плечами. — Этот мир подходит к концу. Я лишь хочу, чтобы кто-то, кроме меня знал, ради чего все это делается. Проигнорировав наращиваемую Люциеном интригу, Мидори подозрительно дернул ушами. — Ты не переманишь меня на свою сторону. — А ты мне тут и не нужен, — посмеялся Тень. — Это всего лишь моя милость. У меня остается не так много времени, чтобы проявить ее, верно? Мидори не верил его сладким речам, однако все равно задумался. Хочет ли он действительно его выслушивать? Готов ли он узнать, что из того, что ему известно — ложь, и лицезреть историю с точки зрения Люциена? И хотя все клетки его нематериальной души с жадностью кричали о том, что да, где-то глубоко в этих стенах он ощущал холодок страха. Вздохнув, он снова обратился к Тени: — Ты позволишь мне прочесть свою книгу? Люциен пренебрежительно фыркнул. — Боюсь, ни страницы, ни даже целая библиотека не способны вместить летопись моей жизни — даже в твоем подсознании. Нет, мне нет смысла раскрывать перед тобой свою душу. Ведь я здесь — и я тебе поведаю историю, которую ты хочешь знать. Он протянул руку, будто бы приглашая. Мидори неуверенно на нее посмотрел. Не хочет ли Люциен его снова обмануть? Способен ли он исказить собственную историю? И хочет ли он этого? — Я не стану тебя обманывать. Клянусь всем, что осталось от моей души. Если ты, конечно, способен поверить моим клятвам, — пообещал Люциен. Поколебавшись с полминуты, Мидори глубоко вздохнул и принял руку Люциена.

***

В мое время война была повседневностью. Горели деревни и города, люди и демоны умирали от оружия, мора и голода. Каждый на Скате был вмешан в эту войну в той или иной мере, а если он думал, что это не так, то он уже проиграл. Люди и демоны объявили друг другу войну за в корне различающиеся идеи, что не были способны сосуществовать мирно на одном Скате. Остаться должен был лишь один, либо же никого. Что привело к этому? Нет, тут лучше спросить себя: могло ли быть иначе? В начале своей жизни, Скат создал себе помощников в деле своего выживания: Свет и Тень, а с ними и их последователей — Духов разных элементов природы. Их обязанностью было поддерживать жизнь внутри Ската и на его поверхности, сохраняя баланс энергии и материи. Хранители и Духи, как им и следует, выполняли свою работу по сохранению здоровья Ската. Так было до тех пор, пока человеческий род не стал развиваться. Из скромных ремесленников они стали жадными до ресурсов строителями и рудокопами, они нашли полезные ресурсы в теле Ската и использовали их, чтобы построить свои огромные города из камня и железа, они создали оружие, храмы выдуманным богам, они нашли энергию и построили на ней свои жизни. И Духи поняли, что эта активность вредит самой земле, по которой они ходят. Люди загрязняли среду и вредили Скату, и если ничего не сделать, то последствия для мира могут быть непоправимыми. От лица всесильных богов природы, обретя человеческий образ, Духи спустились к людям, дабы предостеречь их от своих действий. Однако люди возгордились, они начали отрицать главенство Духов на Скате. Если некогда Духам поклонялись, как хранителям природы, то после своей индустриальной революции люди начали отрицать старые идеи, и строить своих, новых идолов. На этой почве и столкнулись народ людей и народ демонов, и погрузили Ската в столетия изнуряющей бойни за территорию. Примерно в это время, где-то в высоких горах Массакраша, вдали от городов и людей, там, куда на своих двоих не добраться, жил молодой каель по имени Серафим. Белыми, подобно лепесткам персикового дерева, крыльями он стремился обнять весь мир, его чистые глаза своровали частичку синевы с неба, а рога золотым венцом украшали его лысую голову. Своими большими глазами он широко смотрел на мир с глубоким восхищением, обожая каждый день, который приносит ему жизнь. Его сердце было переполнено любовью к жизни, к Скату и ко всему, что его окружает. Серафим был преданным послушником Храма Света. Это место в легендах прослыло как оплот покоя и чистоты всего Ската, где кроткие монахи посвящали свою жизнь учению о магии, Свете и энергии, текущей по артериям земли. Они не были задействованы ни в каких силовых противостояниях с людьми, они не причисляли себя к своим соплеменникам-демонам, что развязали войну, ведь они были отъявленными пацифистами, а также потому, что их первостепенной задачей было служение и защита самого Хранителя Света. В те времена, роль Хранителя Света заключалась в том, чтобы питать и исцелять Ската. Преобразовывая свои силы в жизненную энергию для Ската, он был его главным источником жизни, его Сердцем, и вовсе не образно: Хранитель Света на всю свою жизнь становился единым с Древом, что раскинуло свои корни по всему телу Ската, подобно артериям, чтобы качать по ним кровь и энергию. Избранный Хранитель удостаивался чести стать частью самой земли, на которой он жил, и быть первым источником жизни для целого мира. Взамен он обязан был отдать весь остаток своей жизни служению Скату. Последователей Храма Света всю жизнь наставляли на путь самоотверженности, духовного просветления и аскетизма. Будучи одной крови со Светом, каждый из них имел потенциал стать его наследником. Каждые три сотни лет избирался новый Хранитель, ведь служение Скату значительно иссушает жизненные силы демона. Передавая свои силы преемнику, бывший Хранитель угасает на глазах, и его место занимает следующий. Серафим никогда не вопрошал порядок вещей. Ведь так должно было происходить: цикл жизни и смерти свойственен каждому, ничто не вечно, цикл разорвать нельзя, ведь это природное устройство мира. Демоны обязаны отдавать себя служению Скату, на что еще годна их жизнь? У него есть Цель, и он удовлетворен. Их Цель едина, и они преисполнены смысла. Но Серафим был плохим послушником Света. Наполненный эгоизмом, он свободное время посвящал не молитвам, а полетам в небесах и прогулкам в лесах. Довольствуясь чревоугодием, он лакомился сладкими ягодами с вершин гор. Одолеваемый гордыней, он срывал цветы в полях, дабы украсить ими лица себя и своих друзей. Щеголяя своей невоспитанностью, он говорил громко, смеялся звонко, а во время молитвы шептал соседям бесстыдные шуточки, отвлекая их от своего долга. Не раз он оказывался прилюдно отчитанным, посаженным на уголь в наказание и запряженным в тяжелую физическую работу, но ничто не было способно убавить озорства в душе молодого и жизнелюбивого демона. Наконец-то настал день передачи сил Света. Все послушники храма собрались вокруг Древа, ожидая вынесения решения. Самые перспективные наследники выстроились в первом ряду, старые послушники ушли в конец, а Серафим затерялся в толпе где-то по середине. Он еще никогда в своей жизни не был свидетелем этой церемонии, и еще никогда он не лицезрел нисхождения Света к смертным. Хранительница Света и Защитница Древа Эммерилис спустилась с ветвей, подобно капле росы, соскользнувшей с листка. Ее снисхождение казалось таким неправильным — не должна ее неземная красота существовать в смертном мире, и физический образ неспособен запечатлеть ее величие. Все равно, что солнце опустится к людям, или звезды достигнут земли. Ее хрустально-белая кожа была пронизана крохотными ручейками огней, волосы, отпущенные за триста лет служения, золотыми лозами стремились следом за ней, а тепло ее взгляда исцеляло души всех, кто в них посмотрит. Завороженные ее величием, послушники храма замерли. Она обвела взглядом присутствующих. Подобно невесомому солнечному лучу, она зашагала к последователям, оставляя расцветающие васильки под ступнями. Эммерилис миновала первый ряд последователей. Она прошла мимо второго ряда последователей. Демоны расступались перед ней, позволяя продвинуться к тому, кто сумел зацепить ее внимательный взгляд. Серафим, что встретился взглядом с Хранительницей, замер, когда она подступила к нему и остановилась. «Поднимись, сын мой, » — услышал он мягкий голос в своей голове. Он мгновенно ему повиновался. Одарив его светлой улыбкой, Эммерились коснулась теплыми пальцами его лба. — «Твой голос всегда слышен громче всего, с тобой люди заливаются звонким смехом, а твоя душа сияет, подобно Луне на фоне звезд. Ты полон любви к жизни, и жизнь отплачивает тебе тем же. Из всех, кого я вижу, ты наиболее достойный преемник Света» Восторг Серафима сменился ужасом так же быстро, как угасла Эммерилис. Последний лучик солнца вылился из ее тонкой руки, прямиком на лоб Серафима, и Хранительница потеряла свой цвет, оседая на молодую траву. Серафим все еще не мог поверить произошедшему. Его признал сам Свет! Он обрел огромную силу, он стал лидером в глазах окружающих всего за несколько минут! Кто не будет рад подобному благословлению? Его окружили его друзья и монахи. Его поздравляли, ему завидовали, радовались и недопонимали. К нему тянули руки, его тащили к Древу. Настал час исполнить свой долг и посвятить свою жизнь служению Скату. И Серафим осознал, что он не хочет следовать естественному циклу жизни. Одолеваемый ужасом, Серафим освободился от их рук, вырвался из толпы, и сбежал прочь, улетая в неизвестные просторы облачного неба, забрав с собой то единственное, ради чего был основан Храм Света. В это же время, на другом крыле Ската, жил король Рулдор Бессмертный. Ему поклонялись сторонники, его уважали правители, его страшились враги, а Бессмертным его нарекли за то, что Тень, чьим Хранителем он был, сохраняла ему жизнь и в бою, и далеко за пределами человеческого века. На своих землях он правил так долго, что не осталось больше никого в его королевстве, кто бы помнил его коронацию. Рулдор бесстрашно вел свои войска, выступая в первых рядах, и был самым яростным бойцом из всех. Собой он заменял целые полка, и если враг знал, что против него выступает сам Рулдор, он сдавался без боя. Однако Рулдор также был защитником человечества. Он безустанно двигал народ вперед, поощрял технологический прогресс, он собственноручно помогал строить дома и находить источники ресурсов и энергии. При нем люди воистину процветали, уверенные, что ничто не сможет навредить им, пока он под защитой столь могущественного Хранителя Тени. Однако, как и все люди, Рулдор по молодости совершал ошибки. И одной из них был сын от демоницы из вражеского полка. Из любви к почившей спутнице, он забрал сына к себе, дабы воспитать из него достойного наследника, и сохранить память о своей первой любви. К сожалению, любви в его сердце не хватило на ребенка. В те времена из союза демона и человека еще могли рождаться демоны — и это был как раз тот случай. Правитель королевства, построенного на крови демонов и духов, не мог признаться своим людям, что его наследник был настоящим демоном, с рогами, хвостом и проклятым даром к магии. Но и избавиться от него он не был способен. И потому он скрывал своего сына, год за годом, десятилетие за десятилетием, до тех пор, пока в его человеческой памяти не стерлось воспоминание о первой любви, и первый сын не стал презренным отпрыском, лишившись права называться их фамилией. Первый Сын покинул дом во взрослом возрасте, и стал вести отшельническую жизнь ученого в одиноком поместье посреди леса. Так и стерлась память о Первом Сыне короля, а слуги, что имели честь его опекать, помнили его по имени Хизаши. Хизаши, как бы его ни обделяли вниманием, вырос достойным демоном. Он посвятил свою жизнь изучению наук и магии, предоставленный уникальной возможности работать с человеческими технологиями, демоническими чарами и силами Тени. Хизаши был изобретателем, одержимым идеей сочетать лучшее из человеческого и демонического мира, и потратил десятилетия на изучение такой материи, как Жизнь и Смерть, а также прилегающие к ним субстанции, и поклялся найти условия самого основополагающего контракта между телом и душой. Он был первым, кто нашел ключ к бессмертию оболочки, которое вы, высшие демоны, считаете своим достоянием и по сей день. Однако в то время никому более не был интересен ни Хизаши, ни его учения. Много лет спустя король Рулдор женился на женщине, которая родила ему настоящего, человеческого сына. Король целиком переключил свое внимание на новорожденного. Как от сына самого Рулдора Бессмертного, от молодого принца ждали многого — его обучали лучшие учителя с первых слов, его тренировали генералы полков еще до того, как мышцы мальца окрепнут. Из него растили настоящего наследника великого Рулдора, и послаблений ему не давали. Малец не имел никаких стремлений превзойти отца, его сердце было всецело открыто миру, и чудесам, что он может принести. Он прочел сотни историй, не выходя из библиотеки месяцами. В маленькой каморке он тайком пытался проращивать семена и пересаживать сорняки, восхищенный их стремлению к выживанию. Он любил животных и много времени проводил в королевских псарнях и конюшнях. Он любил гулять, любил играть на улице, он любил рисовать с натуры. Многие бы утверждали, что мальчик занимается бесполезными для наследника занятиями, но занимался он тем, что делает его счастливым — а это ли не важно в жизни? Но при том, что сердце мальчика было переполнено любовью к окружению, он и вполовину не получал той же любви к себе. Если в этом искаженном понятии семейных отношений и была любовь, то Рулдор и его жена Летиция были слабы в ее выражении. Их стандарты идеалов отличались от того, к чему лежали способности их сына, и они не были способны принять его таким, какой он есть. И когда враг пришел на их территорию, мальчик не был способен защитить себя и окружающих. Его привычная жизнь сгинула в полыми войны, а отец трусливо исчез, оставляя свою семью на растерзание огню. Но мальчик выжил. Подобно угольку, он вышел из огня, рожденный в очаге трагедии. Его нашел Первый Сын, прознавший о случившемся. Несмотря на преобладающую любовь родителей к младшему, Хизаши не испытывал ревности, и брата он любил так же, если не больше. Он не мог оставить мальчишку на произвол судьбы. Хизаши забрал его в свое поместье, став ему учителем и опекуном, и, дабы скрыть следы, нарек обгоревшего и чудом выжившего принца именем Коул. Много лет они вели уединенную жизнь вдали от людей. Хизаши был занятым демоном, погруженным в свои научные работы, поэтому воспитанием мальчика занимались преданные слуги в лице домработницы, дворецкого и садовника. В своем странном искаженном смысле, они стали ему семьей больше, чем были ему родные родители. Пусть и занятой, но старший брат старался уделять время младшему — он его учил не только наукам и магии, но и прививал любовь к искусству, развивая его природные способности. Он учил его понимать, ценить и анализировать окружение, уделять внимание каждой крохотной детали природы, и переносить это на холст. Они жили спокойно и размеренно, почти забыв о своем прошлом при дворе. Рулдор так и продолжал скрываться, и никто не знал, куда делся Хранитель Тени. Но однажды их повседневность пошатнуло необычное событие. В один из пасмурных осенних дней, Хизаши, возвращаясь с покупками по рынку, столкнулся с необычнейшим зрелищем: толпа грязных мальчишек собралась у странного светлого паренька в грязном тряпье, хохоча и издеваясь над наивной жертвой. И эта сцена бы не привлекла внимание Хизаши, если бы не большие крылья мальчика, и венец рогов, венчающий его лысую голову. Хизаши тут же разогнал разгильдяев и увел за собой мальчишку. — Что ты о себе только думаешь? — зашипел он на неосмотрительного демона. — Рога свои прикрой! — А что с ними не так? — искренне удивился мальчишка. — Я что, один тут такой? Фыркнув, Хизаши припустил свой капюшон, демонстрируя собственные рога. Мальчик ахнул. — Нам тут не рады. И не стоит привлекать лишнего внимания. Откуда ты вообще тут такой, где твой дом? — Извините. У меня такого нет, — заявил демон, поспевая за Хизаши. — Я сплю на куче сена возле магазина цветов. — Что?! И как ты еще не простыл? — О, вообще-то, там мягко и тепло. Очень уютно. Впечатленный необычной встречей, Хизаши принял нелегкое решение приютить молодого демона у себя. Мальчик встретил это предложение с огромной радостью, а также поведал, что звать его Серафимом. Коула не порадовало появление странного мальчика в их уединенном доме. Шумный и энергичный, он то и дело щебетал о своем, непонятном, может и выдуманном, но не давал ни одного внятного ответа ни на один вопрос. Мучающиеся догадками Хизаши с Коулом быстро пришли к выводу, что их новый знакомый вовсе не обычный демон, когда тот пальцами достал из горячей воды пакетик чая, удивленный данной технологией, а после этого голыми руками поворочал горящие поленья в камине. Тогда они поняли, что неприспособленный к современной жизни демон у них задержится. Первое время Коул избегал вторгшегося в его спокойную жизнь демона. Он прятался по кладовкам, под лестницами, в саду, в лесу — но Серафим будто бы всегда знал, где он, и ему не представляло никакого труда его отыскать. Тем не менее, Коул со временем стал привыкать к присутствию пернатого нарушителя в своей жизни. Коул, по традиции, в конце недели стоял и рисовал в саду. Он старался каждый сезон запечатлевать дерево, растущее на обочине. Он ценил эти моменты уединения, которые позволяли подумать о своем, о мирском, и навести порядок в голове. Однако с появлением нарушителя, тишина стала для него роскошью. — Как ты так рисуешь? — громко удивился Сеф, оказавшись за спиной Коула. Мальчик вздрогнул, обронив кисти, и чуть не вмазался в холст. — Как — так? — растерялся он, хлопая большими глазами. — Меня учитель Хизаши так научил… — Невероятно! — каель похлопал крыльями в восторге. — Оно так похоже на реальность! Вот у нас, в Храме, совсем не так рисовали! — В Храме? — У нас совершенно по-другому рисуют. Картинками. Ты меня понимаешь? Вот у тебя дерево… Сложное. В нем каждая веточка, рельефная кора, листики потемнее, листики посветлее, листики, через которых светит солнце, и те, что прячутся глубоко… Как по-настоящему. Мы же рисуем деревья, как образы. Как принято. — А почему так принято? — Не знаю, в Храме Света всегда так было. Мало что меняется. Если мы хотим проиллюстрировать событие, мы рисуем так, чтобы было проще понять посыл картины. Чтобы передать ее суть, а не отвлекающие от сути детали. На картине будет нарисовано несколько одинаковых деревьев, чтобы показать лес. И они, в отличие от реальности, ничем не отличаются. Как будто совсем не важно, что из себя представляет это дерево в реальности. И хочет ли это дерево быть нарисованным таким, — Серафим будто бы потускнел. Коул его редко видел грустным, и то было сложно назвать грустью — скорее, он на несколько секунд перестает щебетать и искриться. — Ты поэтому ушел? Серафим посмотрел на Коула, внезапно осознавая, что сболтнул слишком много лишнего. — Ты ведь никому это не расскажешь? Коул рьяно замотал головой. Его пугал этот странный нарушитель покоя, но он не хотел, чтобы с ним произошло что-то плохое. Отложив кисточку, он протянул ему мизинчик. — Клянусь на мизинчике. Серафим на него уставился. — О! Это так люди заключают сделки? — оживился он. — И что я тебе должен? — Ничего, — удивленно ответил Коул. — Это просто значит, что у нас есть секрет, который мы никому не расскажем. Юноши быстро стали друзьями. Коула тянуло к сиянию простодушного Серафима, а демон нашел в мальчике родственную душу. Они играли, они болтали обо всем, что им было интересно, они ходили вместе в город, и они вместе росли. Вместе с другом Серафим обучался наукам и истории, и даже обрел тягу к искусству. Серафим постепенно знакомился с жизнью людей. В этой стране для него все было в новинку. В Храме придерживались крайне аскетичных взглядов на жизнь, они питались скромно, одевались в традиционные одежды, жили по определенному распорядку жизни. Мир людей же устроен совершенно иначе — каждый делает, что хочет, ест, что хочет, при условии, что у него есть золотые монетки. Но их не так сложно получать — Серафим вскоре догадался, что эти монетки могут сделать для него что угодно, и потому стал бегать на рынок и помогать людям за монетки. Каким-то чудесным образом люди потеплели к этому демоническому ребенку, и стали ему больше доверять. Он был очень услужлив и всегда весел. Как-то во время покупок в городе он увидел, что на рынке человек поет, и ему за это дают деньги. Это натолкнуло его на мысль, что он тоже может спеть, чтобы ему дали денег. В первый раз перед людьми он спел абсолютно отвратительно, и его засмеяли. Когда он выступил во второй день, он спел прекрасно. Ему кидали монеты, а Серафим наслаждался вниманием. На вопрос Коула, почему он плохо пел в первый раз, он ответил: «Так тот мужчина тоже плохо пел. Я думал, что так и надо?». На свои первые заработанные монеты Серафим купил маленькую лиру, стал писать стихи, и продолжил выступать перед людьми. Серафима все больше принимали в народе, даже несмотря на его демоническое происхождение. Ему придумали историю о том, что он маленький мальчик, которого злобные демонические родители выгнали из дома, и ему больше некуда податься. Поэтому ему стремились помочь, чем могли. Хизаши был глубоко поражен подобному раскладу — ведь его самого за демоническое происхождение всю жизнь гнобили и запирали в четырех стенах, а родители его стыдились. Однако ему было радостно за то, что Серафим смог поладить с местными жителями. Может, один демон способен изменить в душах людей больше, чем целые полки, сражающиеся за эту идею? Когда война дошла до их города, они не были к этому готовы. Живущие на краю отчаяния люди, лишенные своих главных защитников, едва ли сумели дать отпор демонам. Они успели понести огромные потери прежде, чем войска Рулдора прибыли на место и отразили удар противников. Город оставили в руинах, его вычеркнули с карт, как потерянную территорию, и о нем забыл весь мир. Не было больше рынка, на котором они покупали продукты и вещи. Не было больше людей, которые слушали песни Серафима. Осталась лишь их небольшая и странная семья в обособленном особняке в лесу, примиряющиеся с потерями, что они понесли. Когда скорбь в нашей душе улеглась, Серафим сказал своему другу: — Коул, давай пообещаем друг другу одно. — Что же? — Мы ведь оба хотим, чтобы эта война остановилась, верно? Все хотят. Люди устали от войны, от постоянных смертей и разрухи. И в моих силах это изменить. Я ведь Свет, верно? Я могу стать лидером восстания против этой несправедливости. А ты, мой верный друг, искусный маг, сможешь помочь мне в этом деле. Когда-нибудь мы станем достаточно сильными, чтобы остановить армию короля Рулдора, и будем достаточно мудрыми, чтобы переубедить владыку демонов. Я способен принести мир, и все мне будут за это благодарны! Коул был с ним согласен, хотя в нем осталось мало веры в будущее. Однако свет Серафима светил так ярко, что нечто, похожее на надежду затрепетало в глубине его души. — И что же ты хочешь сделать? — Я хочу, чтобы мы пообещали друг другу, что не сложим руки до того, как не достигнем этого! — уверенно заявил Сеф. — Мы можем вырасти и забыть, как важен мир — как забыли те, кто сейчас этот мир у нас отбирает. Поэтому я хочу, чтобы мы поклялись друг другу, что мы достигнем мира. Ты со мной согласен? — Конечно, — просиял Коул. — Я клянусь тебе… своей рукой! — Нет-нет, это просто слова. Давай… давай закрепим наши клятвы сделкой. — Сделкой? — Да. Это своеобразный договор, который могут заключать демоны. Суть в том, что сделку невозможно нарушить, и мы с тобой будем связаны ею до тех пор, пока не приведем условия в реальность. Серафим уверенно вытянул руку вперед для рукопожатия, однако Коул не был столь поспешен. Серьезное заявление друга его испугало. Это ведь страшная магия, не слишком ли они малы, чтобы распоряжаться судьбами подобным образом? Он сцепил пальцы, желая протянуть ладонь и пожать руку Сефа, но до последнего колеблясь. — Что такое, Коул? Ты не хочешь давать клятву? — Сеф округлил глаза. — Ты не хочешь исполнять ее? — Нет, не в этом дело, — угольно-черные щеки Коула не порозовели, но потеплели. Тряхнув головой, он со всей уверенностью во втором кулаке ступил вперед и пожал руку Сефа. — Я клянусь. Сеф улыбнулся. Постояв немного в тишине, Коул поинтересовался: — Ну, сделка заключена? На что его друг расхохотался. — Нет, конечно! Она заключается немного по-другому. Но теперь я знаю, что ты со мной, мой друг! — счастливо посмеивался он. Потерев ладони, он состроил задумчивое лицо, после чего выдохнул и достал свой кинжал. Он с трудом и через силу надрезал кожу на своей ладони, и сказал: — Чтобы заключить сделку, тебе надо повторить эти слова… Кто бы тогда знал, чем может обернуться столь безобидная сделка. Когда они выросли и окрепли, они покинули дом Хизаши, дабы отправиться в свое приключение через весь мир. Они помогали каждому встречному, ставили точки в конфликтах, они защищали слабых — кем бы они ни были. Однако конечной целью их был Хранитель Тени, Рулдор Бессмертный, который много лет прятался от мира и принимал свои главные военные решения в тени. Они были убеждены, что если смогут найти и победить его, это поставит точку в этой несправедливой войне. Однако они были неправы. Они пересекли много городов, прошли страны, континенты, и не могли найти того, кто виноват во всем. Очаги бойни горели везде, от людей выступали разные полководцы и разные правители с едва ли различающимися идеями. Весь континент полыхал, и поджигателя нигде нельзя было найти. Через много дней путешествия они наконец получили наводку на Рулдора. Говорили, что он уже много лет скрывается в лесу Лифенсоула, не подпуская к своему убежищу никого. Воодушевленные подсказкой, друзья, с мечами наперевес, сразу же отправились на поиски главного врага. Однако, когда они прибыли в указанное место, они не нашли того, чего ожидали — они не столкнулись с угрожающим черным замком, возведенным из Тени, они не были вынуждены бороться со стражами и искать ловушки. Рулдор их встретил собственной персоной. Это был человек в глубокой старости. Лицо его обвисло с морщинами, одежда была тряпьем, но даже при том, как тонки и немощны были его старые руки и ноги, меч он держал уверенно, что не приходилось сомневаться: он все еще способен дать отпор вторженцам. Серафим безрассудно напал на старца, но он не был готов к Тени — его повергли в мгновение ока, как приставучую пташку. Коул был слабее, но он знал магию и был готов сражаться — и когда Рулдор хотел применить на нем Тень так же, как сделал это с его другом… у него ничего не удалось. Обнаружив это, Рулдор в тот же миг замер и обронил свое оружие. — Лишь один человек на всем свете способен дать мне отпор, — издал он в глубоком удивлении. — Лишь один человек обладает моими силами! Я и не надеялся тебя вновь увидеть… Как же ты изменился! Как же ты окреп. Я горжусь тобой, сын мой, мой дорогой Люциен! Коул от удивления проглотил язык. Нет же! Он всю жизнь был с Хизаши, он его вырастил! — Сын мой, — Рулдор к нему приблизился, безоружный. — Я так надеялся, что ты жив. Я так жалел о своих решениях… Ведь только я виноват в том, что потерял вас. Я любил вас с Летицией, я жалею о том, что сделал с Хизаши. Я просто хотел семью… Все в конце жизни хотят семью. Но из-за своих стремлений я вас потерял, и думал, что никогда вас больше не встречу. — Все эти годы я жил в том же городе, — издал Коул с подозрением. — Как же ты искал, если ты даже не заглянул к собственному первому сыну? — Мне нельзя было там появляться… Этот город предал меня, — неопределенно ответил Рулдор. — Но я сожалею о том, что сотворил. О, как я хотел остановить эту войну… Но машину уже не остановить, она пойдет до конца, пока не столкнется с разрушительной кончиной. Я уже стар, очень стар. Я всего лишь человек, и я водрузил слишком много ответственности на собственные плечи. Сейчас бразды правления переняли другие, а я ослаб, и я неспособен ни поддержать, ни оспорить их решения. Скажи, сын мой — готов ли ты взять на себя ответственность, и принять мои силы Хранителя? Сможешь ли ты дать отпор, способен ли ты справиться с этой мощью? В этот момент Коул потерял дыхание, но иного ответа он дать ему не мог: — Да, отец. Я справлюсь. — Сможем ли мы бок о бок с тобой дать отпор нападающим, и защитить обездоленных? — Сможем. — Хорошо… подойди ко мне, сын мой. Немощный старец поднялся и приблизился к Коулу, касаясь его лба. И в этот момент я — истинный я, сгоревший в пожаре много лет назад — осознал себя тем, кто я есть на самом деле. Мальчишка, вошедший в огонь, и тот, кто вышел — это все я. Я пламя, и я сажа; я уголь, и я дым; я Коул, и я Люциен. Я родился заново, как Хранитель Тени, и я осознал свое истинное значение на этом Скате. Затем Серафим пронзил сердце Рулдора мечом, умерщвляя его. — НЕТ! — рявкнул я. — Что же ты наделал! Он предлагал нам мир! — Опомнись, Коул! Он Рулдор Бессмертный, тиран, погрузивший эти земли в жестокую войну! Даже если он изменился, ему нет пощады. Он совершил слишком много зла, и он за это понес наказание. — Но… Он же мой отец! — Это не имеет значения. Меня напугало хладнокровие Серафима, однако я решил, что он прав. Ничто не должно нас останавливать на пути к миру. Рулдор совершил слишком много преступлений, и все, что он мог сделать — это передать свои силы мне. Таким образом я, как Хранитель Тени, наконец стал равным Серафиму. Мы объявили о смерти Рулдора, обрели свои силы, как Хранители, и стали истинными защитниками народа. Нас восхваляли, нас обожали, нам поклонялись, и к нам призывали в случае отчаяния. Мы изменили ход войны. Теперь любой, кто осмелится напасть на невиновного, дважды подумает, хочет ли он связываться с волей Богов. Мы были уверены, что принесли мир на Ската. Но наша сделка не была завершена. Борьба наскучила нам через несколько столетий. Пока мы решали проблемы смертных, намного более интересным для нас занятием было изучение собственных способностей. Мы испытывали границы наших сил, мы потратили много лет на освоение собственных способностей, мы обращались к мудрецам и магам, мы впитали в себя знания всех предшествующих поколений носителей, и наконец сравнялись силой с истинными Хранителями начала веков. Вместе с этим, мы начали экспериментировать. Мы стали создавать амулеты и особые магические артефакты, наделенные силами самих Хранителей. Мы комбинировали наши способности, мы копали вглубь мироздания, и мы стремились познать секрет создания миров, как наши — Космических Рыб, Левиафанов, носящих миры на себе, непостижимых размеров космических созданий. Силясь найти ответ на свой вопрос, мы стали выходить за пределы самого Ската. Мы путешествовали бок о бок с ней. Мы были способны заглянуть в чужие миры, в десятки раз превосходящие размерами наш, мы побывали в других солнечных системах, мы отыскали планеты с покинутыми цивилизациями, заселенные и в самом начале своего жизненного пути на других планетах и Левиафанах. Мы лицезрели иные устройства цивилизаций, мы видели формы жизни, абсолютно отличающиеся от нашей, и мы сталкивались с законами, противоречащими нашим собственным. Вдохновляясь новыми мирами, мы, на основе их законов, создали артефакты, которые, по нашему мнению, должны были помочь нам в поиске ответа на вопрос: как создать новый мир? Понимаешь ли, космические рыбы меж собой отличаются. Каждая устанавливает свои законы, создавая свой мир. Например, ты мог себе представить, что есть места, где баланса стихий не существует? Места, полные хаоса материи, в сгустках беспорядочной энергии, места, где законы природы не работают. Включая законы сделки. О да, мы нашли то, что способно нарушить законы нашего собственного Ската. Принесли с собой хаос, а он с нами поспорил с самим мироустройством. Что может быть веселее для молодых и перспективных ученых? Мы создали амулет Исцеления, что способен взывать к идеальной форме чего-либо. Мы создали Камень Пространства, позволяющий свободно гулять от измерения к измерению. Мы нарушили границы Времени и заточили его в сломанные часы, которые даже мы не в силах целиком осознать. И в конце концов, мы создали то, что способно нарушить законы нашего собственного мира. Мы создали предмет, истинную силу которого даже сами не могли осознать. Предмет, который способен поспорить с самими основополагающими законами мира. Амулет Разрушения. Это воплощение истинного хаоса, которое мы отыскали на другом конце галактики, в самом центре погибающей звезды, в глубине поглощающей свою систему черной дыры. Мы обуздали и заперли эту энергию в осколке материи, что осталась от остатков погибших планет. Что из этого станет? Мы не знали, мы были отчаянными экспериментаторами, мы двигали наши возможности вперед, дальше, чем кто-либо когда-либо мог осмелиться, для нас не было границ. За нашу жизнь мы создали много сильных амулетов, однако он… Никто не ждал того, на что способен был этот амулет. Наши идеи становились все смелее, планы безумнее. И пока мы испытывали границы наших способностей, мы забыли о войне, что мы обещали остановить. Нет, мы не добились мира — как бы мы ни хотели так считать. То было лишь затишье перед бурей. Мы покорили врагов, которых страшились наши предки, и нажили себе новых, достойных противников. Они взяли на себя ответственность бросить вызов самим Богам. Без контроля свыше люди сумели создать нечто по-своему ужасное… По-человечески отвратительное оружие, что само, в свою очередь, противоречило мироустройству Ската. Они намеревались уничтожить не город, не остров — но целый континент Массакраш, чтобы с ними, в пламени и радиации, сгинул и сам народ демонов. Мир завис на волоске от конца. Наши безумные фантазии, их разрушительный гнев… Все смешалось воедино, у нас были считанные дни, чтобы понять, как остановить целую войну, длившуюся столетиями, и не навредить миру, на котором мы живем, и который дает нам силы. Я отправил Серафима на родину, в Массакраш, дабы он предупредил своих последователей и увел от опасности, нависающей над всем континентом. Однако я не учел одного: Серафим больше не был тем демоном, которого я знал когда-то. Я не заметил, в какой момент это произошло, однако он больше не был прежним добрым и открытым душой братом, вместе с которым мы росли и учились. Этот мир сломал в нем что-то, и в особенности — его воспоминания о годах, проведенных в Храме Света. Я не знаю, что с ним там произошло — даже мне, тому, кто был свидетелем тех лет, не все дано знать. Я не был с Серафимом, я не лицезрел его изменений тогда. Однако он вернулся один. Он не рассказывал мне, что с ним произошло, не говорил, что ответили ему его последователи. Тогда для меня это значило лишь то, что поддержки со стороны демонов нам не сыскать, и даже эвакуировать их мы неспособны. Мы должны были найти другой выход… однако было уже поздно. Человечество, возгордившись, поборолось с самой природой, утверждая свою силу и власть. Оно стремилось превзойти, отобрать и присвоить все, до чего способно дотянуться. И у них это получилось. Они смогли доказать свою силу, но мало они знали: ведь, если переплюнуть законы Богов, не останется более Их творений. И уж что, но создавать свои миры Люди еще не были способны. Но тогда никто еще не задавался этими вопросами. Люди придумали свой способ поставить точку в этой войне, и они это сделали. Разрушительность их оружия сложно описать. Тысячи городов, деревень и поселений Массакраша были стерты со Ската, а сколько было потерь — считать было некому. Половина континента обратилось в пепел, другая половина утерялась в дыме, крови и трупном смраде. Это был настоящий пир из отошедших на другую сторону душ, но даже богатое жертвоприношение не умилостивило Ее. Помнится, Ее душераздирающий стон боли был слышан много недель. Он был слышан не столько ушами, сколько нутром, всей нематериальной душой и в физическом теле. Это был крик боли Всематери, и казалось, он никогда более не замолкнет. Она кровоточила, и ее кровь наполнила океаны, она умирала, и с ней погибали леса во всем мире, а утвердившие себя новыми богами Люди не имели ответа на вопрос: как это остановить? Поставив точку в их конфликте, они нарушили сам мирозданный закон вечной борьбы Материи и Энергии, Борющегося и Создающего, Тени и Света. Расположив себя на верхушке всей цепи сил, им пришлось признать тот факт, что Богами им не стать. Поэтому эта обязанность легла на наши с Серафимом плечи. Мы были сильны, но даже мы не могли исцелить целое Междумирье. Никакой материи на Скате не хватит на то, чтобы залатать дыру, размером с крыло, и даже сотня лет сконцентрированной энергии Света не хватит на то, чтобы вдохнуть в нее новую жизнь. Мы были бессильны, а думать надо было быстро. Таким образом Серафим предложил смелую идею: залатать дыру куском инопланетной материи. Конечно! Решение лежало на поверхности: мы так часто встречали иные планеты и чужие цивилизации на своем пути, что было глупо не воспользоваться случаем. Но хватит ли у нас сил? Ведь, с погибающим Скатом, и наши силы иссякали. Поэтому нам надо было действовать быстро. Мы нашли угасающую цивилизацию в центре галактики, заканчивающее свое существование под затухающим красным солнцем. Мы украли их город, унесли на Ската и заткнули кровоточащую дыру новыми землями. В последнем предсмертном вздохе Скат содрогнулась, а затем ее стон замолк. И мы замерли в мучительном ожидании. Сработал ли наш план? Излечили ли мы ее? Мы застыли на пороге жизни и смерти, будто коты внутри коробки, не знающие, пустят ли газ. В этом ожидании прошел месяц. Три месяца. Год. На третий год оставшиеся жители Ската начали замечать: небо опустилось на них! Неужели это и есть конец? Три года они жили на мертвой рыбе, подобно блохам на дохлой собаке, и только сейчас они наблюдают последствия? Но нет, мы с Серафимом знали: мы преуспели. Опустившееся небо было ничем иным, как рубцовой тканью, что затянула рану на ее крыле. Город укоренился, и Скат жив. Те, кто сумел пережить годы бесплодия почвы и последствий бойни, могли ликовать — Скат жив! Все люди и все оставшиеся демоны занялись восстановлением городов и посевов, разведением скота на озеленившихся полях, ловлей рыбы в очищающемся от крови океане, и с этого момента начали отсчет нового летоисчисления, как новой жизни Ската. Только Духов было не видать. Их никто и не видел больше — никогда. После минувшей трагедии, выползая из отчаяния и стряхивая грязь, народ Ската задался вопросом: что же теперь делать? Тысячи демонов потеряли свои дома. Люди торжествовали над развалинами. Духи покинули этот мир, без надежды на возвращение. Кто станет новым идолом в новом мире? Кто возглавит народ? Красноречивый Серафим взял эту нелегкую долю на себя. Люди любили его, восхваляли, пока он бок о бок с ними помогал восстанавливать их прежние жизни. Я позволил ему нести бремя лидера народов. Меня тогда больше волновал другой вопрос: что станет с оставшимися на Скате демонами? Смогут ли они выжить? Их народ поредел, но не был стерт целиком. И пока Серафим самозабвенно купался в лучах любви людей, я возглавлял экспедиции в новый город, что мы создали. Уродливое подобие реальности, кусок земли, потерявший своих жителей сотни лет назад, поглощенный пустотой город — тем не менее, он имел потенциал для жизни. Я возвел Дворец, вырезав его в куске цельной скалы, и поселился там со всеми своими последователями, постепенно выстраивая город из руин. Если произошедшее и научило нас чему-то, так это тому, что с законами нашего мира спорить опасно. Человечество, вознамерившись покончить со всеми конфликтами, совершило акт столь чудовищный, что на нем умолкла сама история. Едва ли кто остался, чтобы рассказать об этой трагедии, а кто выжил — не захочет вспоминать. Таким образом, и наша сделка, которую мы с Серафимом заключили много веков назад, не должна существовать. Мы не способны исполнить наши обещания друг другу, ведь на силе противоречий элементов и построен наш мир. К сожалению, Серафим осознал это раньше меня. Мы и не заметили, как наступила годовщина воскрешения Ската. Этот праздник мы пообещали отметить с размахом, чтобы поднять дух народа и выступить перед всеми, как новые Боги, защищающие этот мир. Серафим предложил мне рассказать о том, что происходит на моих землях, и как мне удалось их создать. Наивный, я обрадовался его предложению, и с энтузиазмом выступил перед его подданными. Я поведал людям о том, как мы создали новые земли. Я рассказал, что новый город имеет потенциал для заселения. Я пообещал им, что готов стать покровителем и защитником для всех, кто в этом нуждается. Я готов предоставить кров обездоленным. Мою вдохновленную речь выслушали в гробовой тишине. Когда я замолк, никто не ликовал. Но выступил Серафим. — О, Брат! — провозгласил он перед народом. — Как посмел ты так предать меня? Я доверился тебе, ты поклялся спасти людей и защитить наши земли! Что же ты наделал, брат? Зачем, скажи на милость, ты вонзил этот ядовитый нож в спину Ската, как твои последователи позволили тебе это сделать? Этот город, этот проклятый город — не часть нашего Ската, ты отравил его чужеродным присутствием, и ты поплатишься за это! Я изгоняю тебя прочь на твои проклятые земли, и не смей больше появляться на Скате, или называть себя моим братом! Народ его поддержал. Я осознал, что попал в его ловушку, но было уже поздно — люди были возмущены, и люди хотели справедливости. Я трусливо сбежал на свои темные земли, прочь от ярости Серафима, и затаился там на много лет, пока последователи моего старого друга изгоняли всех демонов обратно в Преисподнюю. И в конце концов, в наказание мне, Серафим совершил самый подлый поступок: он воспользовался амулетом Разрушения и избавился от сделки, связывающей нас. Он разрушил оковы, обязующие нас сохранять мир, и объявил мне войну за противоположные идеи. Я вновь попал в его ловушку. Серафим изменился… Мир его изменил. Некогда самый мой родной человек стал мне врагом, какого никому не пожелаешь. Когда он только попал к нам с Хизаши, он был мал и наивен. Выращенный в Храме Света, он привык к добру и пониманию, поддержке и взаимопомощи. Его с рождения наставляли на путь Света, учили любви к Скату и природе, прививали кроткость и аскетизм. Когда его идеализированные идеи о жизни разрушились, он разочаровался в мире. Я же вошел в этот мир из пепла и жестокости, рожденный из сажи и ненависти. Я в нем переродился из принца в грязную дворняжку. Я видел уродливое лицо презрения, я ощущал нестерпимую боль каждую секунду своего существования. Лишь доброта Хизаши сделала из меня полноценного человека. Он приютил меня, воспитал, дал мне понять, что в этом мире еще осталось милосердие. Я дал слово, что буду оберегать то хорошее, что еще осталось в людях. Но я был наивен. Ох, как наивен. Мы искренне считали, что мы являемся теми, кто положит конец этой войне. Мы были теми, кого она сломала — но мы продолжили этот цикл борьбы за противоположные идеи. Серафим преисполнился ненавистью к культу, который превозносили демоны, и перешел на сторону людей, помогая им очиститься от пороков их предков. Мне же не осталось ничего лучшего, кроме как стать тем защитником, в котором нуждались демоны, лишившиеся своих идеалов. Мы покинули земли Серафима, обосновавшись в городе, нареченным Хазамой. Века спустя, мы сошлись в битве в последний раз. Наши цивилизации процветали, но мы не смогли найти баланса, наши народы друг друга ненавидели, как и мы с Серафимом. В нашей последней битве мы оба проиграли. Я пронзил мечом сердце своего друга, бывшего брата, верного союзника, обернувшегося фанатиком — и поздно я понял, что Серафим уже не был Светом, и что его идеи умрут не с ним, а со всем человечеством. В этой битве был повергнут и я — человек, что не должен был жить так долго, последний защитник демонов и их последняя надежда. У меня не было наследников, и с моей смертью, умерла бы и Тень — если бы не милость моего родного брата. Дорогой Хизаши принес в жертву самого себя и сыновей своих сыновей, и стал моим сосудом, заперев меня под защитой трех сделок. Я стал тем, кем ты знаешь меня сейчас. От меня тогда не осталось ничего, кроме выжженой в Свете души, которая не способна жить без чужого тела, и лишь из милости Первого Сына я выжил, и был способен сохранить Тень на Скате. Ничто не вечно — так говорят люди. Ведь людям неведомо само понятие вечности. Они не в силах объять своим маленьким сознанием концепцию, которая выходит за пределы самой Вселенной. Вечность, которую они представляют себе, куда более романтична, чем то, какой она является на самом деле. Говорят, время лечит… Я, имея в избытке этот ресурс, вынужден не согласиться. Время травит хуже любого яда. Время искажает даже самую яркую душу. Время беспощадно терзает любого, попавшего в его поток. И время убило во мне надежду на то, что люди заслуживают шанса на жизнь.

***

Сцена исчезла, выпихивая Мидори в реальность холодной темной комнаты. Он тут же оглянулся — это была не та же комната, из которой забрал его Люциен. Когда он успел покинуть свое подсознание? Но Люциен все еще был рядом. Смотрел на него, будто бы ждал развернутый отзыв на свой любимый фильм, который он только что ему показал. Как и предполагал Мидори — он действительно стал немного менее материальным в этом пространстве. Мидори опустился на диван, осмысляя увиденное. В голове роились сотня вопросов, а само понимание мира было для него разрушено. Скат уже умирала? Люди уничтожили континент Массакраша? Люциен действительно был верным защитником демонов, защищающий вымирающий народ от несправедливой ненависти? Хазама была последним шансом и для Ската, и для его расы? Тем не менее, первое, что он смог издать, было: — Это… это самое худшее условие сделки, о котором я только слышал в своей жизни, — сделал вывод он. Люциен будто бы обрадовался. — О, ты заметил. — Получается… ничто не способно завершить твою сделку. Ведь ты потерял контрактера, — повторил Мидори, раскладывая информацию по полкам. — И потому ты не можешь передать свою силу и упокоиться. — Люциен кивнул. — Удивительно, как легко сломать самому себе жизнь сделкой. И как легко обрести этим же бессмертие. — Возможно. Но и амулет Разрушения не попадает в руки к каждому, что решается на подобный поступок, — Тень пожал плечами. — В этом случае он всего лишь теряет свою душу. Но мы с Серафимом не могли себе позволить терять душу и передавать ее другому. Знаешь ли — Тень и Свет неспособны ужиться в одном теле. Если бы один из нас нарушил сделку и потерял душу… — он развел руками. — Что уж говорить, мы были детьми. — А если бы вы исполнили обещание друг перед другом? Люциен вдруг рассмеялся, как с самой смешной шутки, которую он слышал в своей угнетающе долгой жизни. Мидори недовольно опустил уши, ведь он был предельно серьезен. — Мир? На этой жалкой умирающей рыбине? — издал он через силу. — Я думал, что ты демон с мозгами, Миедо Эри! — Люциен еще посмеивался, отвечая. — Маленькая кучка воюющих насекомых… Отвратительно, во что они готовы превратить свои жизни и жизни подопечных во имя своей хваленой гордости. Поражение хуже смерти. Гордыня важнее жизней. После пика технологических возможностей в мое время, вы, люди и демоны, так и не смогли ничего создать — лишь воровать и копировать. Что создаем, то уничтожает сосед по песочнице. А ты за это разрушаешь и его песочный замок. Вы ковыряетесь на этом клочке земли так, будто вы здесь короли, единственные и безоговорочные, каждый из вас, до последнего. Вы поклоняетесь выдуманным иконам и отрицаете то, что лежит перед нашими глазами. Этот мир отвратителен, и никто из вас не заслуживает его. — А как же Скат? — непонимающе уточнил Мидори. — За что ты желаешь обречь ее на смерть? — Она не заслуживает подобные страдания. Ее тело гниет уже которую тысячу лет по вине людишек, которым она так любезно позволила существовать на себе. Она должна была умереть еще тогда, но мы заставляем ее терпеть нас, ведь НАМ это надо. Я лишь сделаю ей одолжение, если покончу с ее страданиями раньше. Мидори его спокойно выслушал. Он поднялся с места, пару раз пройдясь взад и вперед, затем остановился и тихо вздохнул. — Люциен, — не поворачиваясь к нему, Мидори произнес: — Я хочу заключить с тобой вторую сделку. Люциен на него внимательно посмотрел. Затем прищурился. — Если ты думаешь меня обхитрить… — Нет, — поняв, Мидори снял с шеи амулет Разрушения и положил его на стол. Амулет Исцеления же оставил на месте. Люциен хмыкнул. — Как интересно, — оскалился он. — Я тебя тронул своим душевным рассказом? — Возможно, — ушел от ответа Мидори. — Однако я сделал для себя некоторые выгоды. Неспособный уличить за Мидори злых умыслов, Люциен протянул свою руку. — Давай, раз уж так хочется, — принял судьбу он. — Мне-то нечего терять. Скажи же, что тебя так соблазнило на сделку? Каковы твои условия, Миедо? Мидори принял его уже кровоточащую руку, пачкаясь в черной жиже. Рассек собственную ладонь, пуская темно-красную кровь. Соединил их и поднял решительный взгляд на контрактера. — Я стану тем, кто пообещает тебе мир, — сказал Мидори. — Я займу место твоего контрактера, и я завершу нашу сделку. Выражение удивления на лице Люциена было бесценно. Казалось, подобное предложение не мог просчитать даже он — тот, кто видит Мидори насквозь, и кто научился просчитывать каждый шаг смертных до самого конца. Но затем его лицо треснуло улыбкой. — Ха-ха… Ха-ха-ха! О, Миедо! Умеешь же ты удивлять! — расхохотался он. — Сколько живу, но более непредсказуемых демонов я не встречал! Ха-ха-хах! Однако я знаю, какую игру ты ведешь, ты меня не обманешь. Думаешь, ты можешь меня перехитрить? Ты меня удивляешь, Миедо, очень удивляешь… Но знаешь? Ха-ха… Чисто из любопытства… Я приму твою сделку. Мидори нервно выдохнул. Получилось. — Я приму твою сделку, Миедо, но запомни, — он стиснул ладонь Мидори в своей, наклонившись к его лицу. — Я не упокоюсь, пока не упокоитесь вы. — Шипяще рассмеялся, наблюдая за волнением на лице Мидори. — Ну что, Кровь сердца твоего? Мидори тихо изрек условия. Быть может, он собственной судьбой играет слишком необдуманно, может, он поплатится за это сильнее, чем того ожидает. Однако теперь он знает одно: Люциен стал смертен.