Особенности совместного проживания

Командир крепко запропастился. Лешка не волновался. Все-таки Леонид Саввич – не из тех, кто пообещает вернуться, а сам прыгнет в машину и укатит в закат. Но к окну второй пилот все-таки прилип. Отдернул пыльную шторку, поискал глазами знакомую фигуру среди машин на импровизированной парковке перед подъездом. Комната Леонида Саввича была побольше и выходила во двор, вторая, обжитая Лешкой, смотрела окнами на улицу, так же, как и кухня. Ее несомненным плюсом был балкон – удобный наблюдательный пункт на случай слежки за припозднившимся напарником. Бывшим напарником, сам себя поправил Гущин. Хотя думать о полетах с Зинченко исключительно в прошедшем времени Алексею не хотелось. В какой-то момент, сразу после Канву, Лешка понадеялся, что они смогут поладить. Может даже, стать близкими друзьями. Начнут опять летать вместе, как и прежде. Только свяжет их что-то вроде тонкой нити взаимопонимания и поддержки. Вроде той, что появилась между самолетами над неласковым океаном. Но его наивные надежды, конечно, не оправдались. Руководство то ли посчитало, что по отдельности они доставят меньше хлопот, то ли, что весь этот кошмарный эпизод быстрее забудется, если рассадить пилотов по разным углам. Летать вместе им запретили сразу же. Гущина упекли в учебку – сдавать нормативы и проходить аттестацию. Зинченко – в больницу, залечивать травмы. Лешка отделался одной объяснительной запиской на полторы страницы, где постарался максимально сухо и по делу описать историю Петропавловского перелета. Он сильно подозревал, что Леониду Саввичу повезло меньше. КВС пришлось заполнять бесчисленные отчеты и рапорты. Стоило командиру выйти из больницы, как его затаскали по комиссиям, следствиям и комитетам. Не проходило недели, чтобы какой-нибудь очередной крючкотвор из тех, кто и за штурвалом-то не сидел ни разу, не попытался найти просчет или злой умысел в их действиях на Канву. Еще бы – такие убытки и все по вине разбушевавшейся стихии! Свалить все на человеческий фактор и ошибки пилотов было бы для бюрократов куда удобнее. Что странно, Алексея из списка возможных виновников исключили практически сразу. Простили ему и прерванную связь, и самовольные решения, и неподчинение прямому приказу. Дальше руководителей «Пегас-эйр», слышавших в диспетчерской прямую трансляцию всех событий, эта информация не ушла. И Гущин не знал, кого за это стоит благодарить: отца или наставника. Все складывалось для Алексея удачнее некуда. Его оставили на службе, дали штатное место, разрекламировали едва ли не как национального героя. И в уплату за это попросили только отказаться от полетов с прежним экипажем. По сути и просьбы-то никакой не было – просто в одно прекрасное утро обнаружил бывший стажер Алексей Гущин свою фамилию в другой строчке табельного расписания. Вот и все. Только гаденькое ощущение общей несправедливости все равно мешало Леше спать по ночам. С ним он и пошел тогда к Зинченко, чтобы услышать в ответ на свою исповедь лишь пресловутое «нужно учиться двигаться вперед». Ни поддержки, ни одобрения, ни разделенной на двоих обиды. Глухая стена без сожалений и эмоций. Словно не было между ними ничего. И быть не могло. Но иногда мысли Гущина против воли возвращались к командиру… Подчиняясь его последнему распоряжению, Алексей попробовал было открыть окно, однако старые рамы не желали поддаваться. Он провозился с закрашенными шпингалетами несколько минут, прежде чем смог распахнуть тяжелые створки. Тогда-то он и увидел внизу невысокий силуэт Леонида Саввича. Тот стоял, облокотившись о машину, и неторопливо курил, посматривая на редких прохожих. Во всей его позе, в том, как тяжело он поднимал руку с сигаретой к тонким губам, в опущенных плечах читалась такая застарелая, нечеловеческая усталость, что Лешке стало не по себе. Словно он подсмотрел нечто глубоко интимное, не предназначенное для посторонних глаз. На ум полезли нехорошие вопросы, которые поначалу не пришли в голову. А что, собственно, Зинченко вообще здесь забыл? Почему он не дома, с семьей, женой и сыном? Какого черта решил переехать на съемную квартиру? Что вообще произошло с этим каменным человеком за последние месяцы, с тех пор, как они с Гущиным расстались? Почему он выглядит таким потерянным и постаревшим, когда курит под окнами квартиры своего бывшего стажера? Теперь, практически, их общей квартиры. Ого! Он, что, реально курит? Лешке захотелось прямо сейчас сложить ладони рупором, свеситься из окна и позвать командира назад. Пусть даже он бы отмахнулся, накричал на него за дурость. Вместо этого второй пилот смел осыпавшуюся с окон краску, прошел в комнату Зинченко, чтобы и в нее впустить свежий воздух. Заодно проверил, все ли в порядке. Выключатель работал, чистое постельное белье было заправлено, лишние вещи, оставшиеся от хозяев, аккуратно громоздились в дальнем углу. Можно не беспокоиться, что придется краснеть перед Леонидом Саввичем, которого уговорил остаться на ночевку. Но Гущин нервничал, как несмышленый пацан перед первым свиданием и сам над собой посмеивался из-за неуместных ассоциаций. Когда в дверь, наконец, позвонили, летчик уже успел отгрузить в спальню командиру одно из выданных отцом одеял, два раза передвинуть тумбочку и притащить из своей комнаты чахлый кактус, для иллюзии уюта. - С возвращением! – Лешка радостно выскочил в прихожую, на ходу поправляя китель. Забрал из рук Зинченко тяжелую сумку и сам отнес в его комнату. Затоптался рядом, не зная, чем еще может помочь. - Ты чего суетишься? – вернувшись в квартиру, Леонид Саввич снова обернулся грозным и суровым начальником, а не простым усталым человеком, которым виделся из окна, с расстояния в четыре этажа. Ничтожная высота для тех, кто привык прокладывать маршруты поверх гребней облаков, если задуматься. - Подумал, что вы устали. И вот… – Алексей неубедительно развел руками, признаваясь в собственной бесполезности. - Как устал, так и отдохну, – попытки стажера опекать своего наставника того явно не воодушевляли. Если не сказать больше. – Кончай мельтешить. Зинченко зашел к себе, пару раз хмыкнул, заметив перемены в обстановке и закрыл дверь перед Лешкой, норовившим пробраться следом. Тот так и остался стоять в коридоре, пока не вспомнил, что у него своих забот хватает. Рано утром нужно было явиться в диспетчерскую для согласования расписания и получения полетных графиков. Мероприятие ответственное и опозданий не терпит, иначе можно ближайший месяц летать на Чукотку вместо Милана. А Гущин все же был патриотом не до такой степени. Он тоже ушел в свою комнату, искренне понадеявшись, что, если командиру что-то понадобится, тот объявится. Приготовил одежду на завтра, по армейской привычке заранее собрал документы и вещи. Сосед все не подавал признаков жизни. В какой-то момент Алексей даже подзабыл, что отныне живет не один, и начал насвистывать себе под нос прилипчивую мелодию, которую крутили все радиостанции. Реальность напомнила о себе шумом льющейся воды в ванной. То, что Леонид Саввич будет пользоваться душем, стало для Лешки сюрпризом. Не то, чтобы он считал, будто его наставник не моется – нет. Но такие бытовые мелочи не очень укладывались в созданный его воображением образ идеального до невозможности командира. Эдакого сверхчеловека. Например, представить его не выспавшимся, небритым или даже просто в домашней одежде оказалось нелегко. Богатая Гущинская фантазия сбоила и сыпала искрами. Впрочем, как скоро выяснилось, реальность не слишком отличалась от воображения второго пилота. Суровой харизмы Зинченко не пошатнули ни мокрые после душа волосы, ни отсутствие формы, ни полотенце, перекинутое через плечо. В первый момент Гущин так и залип, рассматривая Леонида Саввича, пытаясь найти в нем хоть что-то очеловечивающее. Осмотрел с головы до ног и именно к ним прикипел взглядом. На время перерывов между рейсами пилотов селили в гостиницах разных городов и стран. Как правило, две-три звезды, редко больше. Но всегда, в любом номере даже самого захудалого отеля их ждал дорожный набор, включающий непременные одноразовые тапочки. Поэтому сменную обувь с собой не возили. И теперь, глядя на босые ступни своего командира, Алексей не мог с уверенность сказать, хорошо это или нет. У невысокого от природы Зинченко и размер обуви был пропорционально небольшим. Но Лешке никогда не представлялось, что под форменными ботинками могут оказаться простые человеческие ноги. Аккуратные, тонкие ступни, сейчас оставляющие влажные следы на полу коридора. Отпечатки ног протянулись от двери ванной до того места, где стоял младший пилот, и только тогда Гущин отмер. Леонид Саввич стоял очень близко, в каком-то полуметре от него, и всем своим видом олицетворял вопрос. - Что не так? - Все в норме. Правда. – Лешка виновато отвел глаза. Выдохнул. Собрался. Хитро прищурился, и стало понятно, почему мимика Игоря показалась старшему настолько знакомой – в повадках обоих Гущиных было много общего. Пожалуй, больше, чем они сами подозревали в себе. Теперь даже казалось невероятным, как сразу не уловил эту лукавую манеру. – Просто думал, что вы и спите в форме. - Аха, - кивнул наставник. - В гробу. Это было сказано таким серьезным и официальным тоном, что Алексей не сразу смог понять – командир над ним попросту издевается. - А каждую вторую пятницу пью кровь нерадивых стажеров. - Почему каждую вторую? – только и смог выдавить из себя опешивший Гущин. - Потому что расписание, - наконец улыбнулся Зинченко и, миновав вконец растерянного парня, снова ушел к себе. – Доброй ночи. - И вам, Леонид Саввич, – пробормотал Алексей. Для него самым неожиданным событием безумного дня стало вовсе не известие о переезде прежнего начальника, а открытие, что этот каменный истукан, оказывается, тоже умеет шутить. Кому рассказать – не поверят. Но рассказывать было некому, поэтому Гущин, так и не отойдя от шока, отправился спать.