Особенности совместного проживания

Лед таял. С пакета скатывались и падали капли конденсата. Их звук напоминал перестук горошин в стеклянной банке – вода щелкала по плитам под ногами и разбивалась на мельчайшие брызги. На полу уже собралась изрядная лужа, словно кому-то мало было дождя за окнами, и он решил принести его с собой в аэропорт… - … Это все моя вина! – По третьему кругу распинался Андрей, перехвативший Зинченко на подступах к медпункту. Командир успел разжиться льдом в автомате безлимитной газировки ближайшего фастфуда, но до конечной цели пути так и не дошел. Стоило пройти мимо, осадить мальчишку или, как минимум, перенести разговор на другое время, но Леонид Саввич не стал рисковать. Он отлично знал ту породу людей, к которой принадлежал бортпроводник. Терпеливые, сдержанные, неизменно вежливые и внимательные, они были идеальными работниками сферы обслуживания. Не создавали конфликтов и неизменно ответственно относились к своему делу… Пока не наступал перелом, способный в одну минуту уничтожить репутацию, создаваемую годами. Худшим в этих ситуациях было то, что после такого человек не мог сразу вернуться к привычным рамкам и чувствовал себя окончательно разбитым. Мог и глупостей натворить. Поэтому КВС оставил избитого Гущина маяться в ожидании обещанной помощи. И стоял сейчас, раз за разом выслушивая однотипные оправдания растрепанного мальчишки, захлебывающегося словами и чувством вины. Зинченко не перебивал. Андрею нужно было выговориться. И, раз уж, Леонид Саввич половину утра выслушивал вопли начальства, то истерику одного расстроенного стюарда как-нибудь должен был перетерпеть. Не к месту пришли воспоминания о том, как Лешка Гущин, тогда еще стажер, качал перед ним права на перроне аэроэкспресса. Если подумать, то перед самым Канву. Сколько всего успело произойти с тех пор. Как сильно все поменялось… - Что же теперь делать? – наконец промямлил бортпроводник, и командир невольно вздохнул. Все вокруг ждали от него решений. Последнего слова. Разрешения на взлет. Какого-то выхода из ямы, в которую они сами себя загнали – не он их послал. Андрей, затеявший позорную драку. Лешка, без разбора размахавшийся кулаками. Михаил, решивший влезть в выяснение чужих отношений. Даже Шестаков, пытающийся покрепче привязать к себе Гущина и готовый ради этого на любую мерзость. Все они так яростно размахивали перед носом, в общем-то, посторонних людей своими проблемами и обидами, что злость брала. Заварили кашу, а другие пускай расхлебывают… - Что мог, ты уже сделал, – сдержанно отозвался Леонид, размышляя о том, успеет ли вернуться к Гущину до того, как лед окончательно растает. – Вынесено решение о понижении тебя в должности. Вечером будет приказ. Поэтому сейчас ты можешь только взять себя в руки и поехать домой. Пока еще больше дров не наломал. - Да я же не за себя переживаю! Черт с ним, с понижением! – Голос стюарда сорвался, похоже, для бортпроводника это был вопрос жизни и смерти. – Ребята не виноваты, понимаете?! Это же я все начал! - Значит так, бестолочь, – Леонид Саввич угрюмо надвинулся на Андрея. Он внятно чеканил каждое слово, следя по глазам за тем, чтобы они четко доходили до сознания стюарда. – Об этом раньше надо было думать. До того, как ты голову потерял и с кулаками полез на друга. Ты ему дал хоть слово сказать в оправдание? Неужели, действительно, подумал, что Алексей способен заводить шашни за твоей спиной? Или ты перестал доверять своей девушке? Похоже, ни черта ты в людях не разбираешься. Командир наклонился к самому лицу побледневшего бортпроводника и добил его напоследок: - Не по-мужски это, Андрей. Устроил тут сопливую Санта-Барбару. Как баба, ей-богу! Бортпроводник из белого стал зеленым, только на скулах полыхал румянец крайней обиды. Слова Зинченко надавили на самую больную мозоль. Летчик внутренне поздравил себя с маленькой победой. Теперь стюард перестанет жевать себя и по кругу прокручивать в голове свои ошибки. Оскорбление, даже заслуженное, заставит его сердиться и негодовать на бесчувственного командира. А злость, перенаправленная вовне, разъедает не так сильно. Со временем он это поймет… Если поумнеет. Очередной сеанс психотерапии благополучно завершился. Леонид Саввич засобирался дальше, отвернувшись от оскорбленного в лучших чувствах стюарда, но тут дорогу КВС перегородил непонятно откуда взявшийся Сазонов. - Леонид Саввич… – начало было стандартным. Зинченко зажмурился. В этот момент он чувствовал себя персонажем русской народной сказки, где каждое испытание требуется пройти трижды. Иначе – незачет. - Да, знаю... Никто ни в чем не виноват, ты сейчас пойдешь к Шестакову и все объяснишь, – вяло огрызнулся старший пилот, порядком вымотанный утренней чехардой. Он устал и был просто по-человечески голоден. Накормив утром Гущина, сам Зинченко ограничился чашкой кофе, надеясь быстро разобраться с переездом и где-нибудь перекусить. Но вместо того, чтобы заниматься своими делами, он все утро кузнечиком прыгал по аэропорту, получая нагоняи, таская раненых и выслушивая истерики. Да уж лучше опять вулкан. - Если нужно – схожу и объясню. Только мне бы сначала с Гущиным поговорить, – невозмутимо отозвался гигант. - Не наговорились еще? – командир даже не пытался сдержать сарказма. - Да я извиниться хотел. Он ведь не со зла на меня сорвался. - Ну, начинается… – вздохнул Зинченко, которого изрядно задрала эта словесная игра в наперстки, когда драчуны пытались выгораживать один другого, героически бросаясь на амбразуру. – Как же вы меня достали, ребятки… Леонид Саввич шлепнул в огромную ладонь Сазонова подтаявший пакет со льдом и мотнул головой в сторону ближайшего коридора. - Санузел за камерами хранения знаешь? Иди. Хотите – извиняйтесь, хотите – поубивайте друг друга. А я пока за врачом схожу. Если что, будет кому ваши трупы освидетельствовать… Конечно, Зинченко покривил душой. Ему было не все равно, как поговорят между собой пилоты. Поэтому, услышав на подходе к злополучной уборной крик Гущина, он ломанулся внутрь без оглядки. В первый момент КВС не понял, что вообще происходит. Для драки летчики стояли слишком близко, практически вплотную. Огромные Мишкины ладони обнимали Лешкино лицо, а сам второй пилот безвольной тряпкой повис на широких Сазоновских плечах. Алексей больше не орал, как резанный, но дрожал всем телом, будто загнанная лошадь, дорвавшаяся до водопоя. Одежда обоих была залита кровью, а туалет больше смахивал на арену гладиаторских боев, чем на часть современного аэропорта. Командиру стало жутковато. Сам стравил двух идиотов. Понадеялся, что смогут договориться. А в итоге?.. В целом, пусть и не всегда заслужено, Леонид считал своих стажеров, бывшего и действующего, вполне взрослыми и адекватными людьми. А свое вмешательство в дела адекватных и взрослых людей – унизительным. В их возрасте он не стерпел бы ничьей помощи. Ни наставника, ни начальника, к которому так рвались эти засранцы, ни мамы с папой. Но на поверку оказалось, что оставить драчунов наедине было чертовски плохим решением. - Готово, до свадьбы заживет, – тем временем миролюбиво пробасил Сазонов и легонько похлопал Алексея окровавленной ладонью по щеке. - А я не женюсь, – как-то не в тему заявил вдруг Гущин, и попытался улыбнуться. Он все еще держался за Мишку, но смотрел в упор на подоспевшего командира. Правда, когда в туалете следом за КВС показался чудом выманенный медик, Лешка отвернулся и постарался придать себе вертикальное положение. Под спину его придерживал Сазонов. Зинченко даже невольно залюбовался этой странной, внезапно сложившейся парой. Оба высокие, широкоплечие, статные… Только один талантлив от природы, но обделен чувством меры и никак не свыкнется с дисциплиной. А другой – уравновешенный педант, компенсирующий отсутствие чутья вниманием к деталям и обостренным чувством ответственности. Вот бы их со временем в один экипаж… Командир сам себе показался лишним в их тандеме, хотя учил обоих. Натаскивал и тренировал, прекрасно понимая, что через несколько лет тот и другой перерастут его, как пилоты. - … нос вправлен мастерски, – Зинченко вычленил голос врача из общего шума. – Учились медицине? - Нет, ломать доводилось, – пожал плечами Сазонов и едва заметно улыбнулся. – Натренировался… Раздался смех. Оба молодых пилота и врач весело обсуждали какие-то еще нелепые случаи оказания первой помощи, по ходу разговора осматривая и приводя в порядок Гущина. Леонид Саввич тихо вышел из туалета, прикрыв за собой дверь. Будь у него с собой сигареты, командир закурил бы прямо сейчас, игнорируя запрещающие знаки. Но пачка осталась в машине, а на улице по-прежнему свирепствовала гроза… Парковка была практически пуста. Люди выскакивали из машин, торопливо подхватывали багаж, на ходу открывая разноцветные зонтики, и уносились в сторону спасительных навесов над входами в аэропорт. Леонид Саввич тоже распахнул свой зонт, но шквальный ветер все равно швырял тяжелые капли в лицо и на одежду. Вода стекала по куртке, оседала на брюках, пробиралась даже в ботинки. Когда он добрался-таки до машины, то выглядел так, будто ему довелось целиком окунуться. Настроение было под стать. Несколько долгих минут он просто сидел, не заводя машину. Смотрел, как вода прозрачными кляксами разбивается о лобовое стекло, сливаясь в сплошной поток. Потом закурил с жадностью заядлого никотинщика. Командир не думал, ждет ли Гущина. Но время от времени ловил себя на том, что посматривает на часы или экран сотового. Впрочем, напрасная суета – ни сообщений, ни звонков не поступало. Докурив вторую сигарету, Зинченко повернул ключ зажигания и выехал со стоянки, второй раз за день направляясь в город. Только не в гостиницу. Ему совсем не хотелось видеть безжизненные казенные стены и безличную обстановку номера, где он коротал последние недели. Пилот не строил планов и вообще не думал о том, куда едет. Но, словно самолет на автопилоте, добрался до бывшего дома. Вот она, сила привычки… Это не входило в его ближайшие планы, начать стоило с отеля. Однако теперь, когда перед КВС в полный рост замаячила перспектива переезда, барахло из прежней квартиры тоже нужно было вывезти. Так почему бы и не сегодня? Дверь подъезда оказалась заперта. Конечно, он не забыл номер квартиры, и все же пальцы запнулись на последовательности кнопок – Леонид Саввич прожил в этом доме без малого двадцать лет, но едва ли не впервые воспользовался домофоном. Воспитанный по советской кальке, он твердо знал, что не стоит нагружать других, если можешь сделать сам. И не любил лишний раз кого-то беспокоить. Верный этой привычке, Зинченко не стал звонить Ирине, вернувшись из Петропавловска. Не хотел тревожить ее раньше времени, она еще распереживалась бы из-за того, что уже миновало. И вообще, такие новости лучше узнавать не по телефону. Командир верил – раз нашел общий язык с Валеркой, то сможет наладить и отношения с женой. Строил планы на отпуск… И только отмахивался от сына, всю дорогу настойчиво уговаривающего связаться с матерью. Дескать, приедем – разбудим и все расскажем. Вот только будить оказалось некого. Это к вопросу о доверии, который КВС задал Андрею. Только здесь обстоятельства несколько отличались. Аккуратная во всех отношениях Ирина не привела своего мужчину в их квартиру, даже с учетом отсутствия домашних. Но и упускать такой случай не стала. Еще бы – на целый месяц одна, без постоянного ворчания, готовки, глажки, уборки... И шансов, что супруг неожиданно нагрянет домой. А то все виделись урывками, как студенты, в промежутках между прилетами мужа. Кто бы знал, что запланированная командировка закончится через пару дней. Кто мог подумать, что Валерка где-то на острове потеряет свой телефон и не сможет предупредить мать. Сын, конечно же, все знал. И вроде как молчаливо одобрял, обиженный на вечно отсутствующего отца с его неуклюжими попытками муштры. Поэтому в то утро Валера казался даже больше виноватым, чем вернувшаяся после завтрака Ирина. Впрочем, она не стала ни оправдываться, ни отпираться. Леонид и не требовал ничего подобного. Петропавловский перелет заставил его многое пересмотреть, поэтому открывшаяся измена жены только сместила акценты, но никак не сломала его картину мира. Он не стал устраивать скандал. Попросту пополнил свой пилотский чемоданчик необходимыми для больницы вещами, потом перебрался на дачу, пока числился в отпуске. Оттуда – в отель поближе к работе. Теперь вот – к Гущину. И все же, возвращаясь в свой старый дом, он чувствовал некое щемящее сожаление. Особенно острое, когда бодрый женский голос вопросительно отозвался в динамике домофона. Впервые за долгие годы пришлось просить, оказавшись на пороге. - Это я, Ириш. Откроешь?