Особенности совместного проживания

- Емельяново-Руление, добрый день! RA-85148, стоянка восьмая, по расписанию во Внуково, погоду прослушал, к запуску готов, – Романов вел второй вылет за день. Зинченко наблюдал за новым напарником еще внимательнее, чем утром. Делать это с правого кресла оказалось неловко и неудобно. Словно вдруг очутился в стране с левосторонним движением после десятилетий разъездов по родным российским дорогам. Конечно, принцип знаком и понятен, но все равно дискомфортно. Начисто сбилась привычка руководить процессом работы. Собственные руки казались чужими: другие действия, другая технология, другие ответы на пункты контрольной карты. Впрочем, навыки второго пилота, крепко засевшие в памяти и моторике движений за долгие годы службы, никуда не исчезли. Пусть и просыпались довольно неохотно. Романов только посмеивался. Стоило отдать ему должное: когда перед началом они встретились в родном аэропорту, он держался с Леонидом Саввичем вежливо и предельно корректно. Без шуток, подначек и прочих элементов детского соперничества, неуместного в небе. Для обоих работа была на первом месте и начинать ее с конфликтов не хотелось никому из летчиков. Вчерашнюю драку своих напарников они вообще не обсуждали. Не до того было: пилоты с головой ушли в предполетную подготовку. Ночью Красноярск закрывался «низкой облачностью», стоило хорошенько проработать ситуацию с синоптиками и подобрать запасные аэродромы для подстраховки. В первый рейс они вылетели по графику. Романов держался уверенно. Даже чересчур, как поначалу показалось Леониду. Сам Зинченко всегда подбирался на каждом старте, несмотря на тысячи часов, проведенных за штурвалом. Виктор же выглядел расслабленно и спокойно, словно дома на диване переключал пультом каналы телевизора, а не выводил с полосы девяностотонную машину. Такой самоконтроль делал ему честь – самообладание в пилотах командир-инструктор уважал наравне с профессионализмом. Но, с другой стороны, именно эта напускная легкость заставила Леонида напряженно отслеживать малейшие нюансы в манере управления коллеги. Не будь Зинченко так пристально внимателен, то никаких вопросов к Виктору не возникло бы. Пилотировал он добротно. Немного перетягивал при подъеме на эшелон, но, по сравнению с Гущиным, обвинять его в лихачестве уж точно не приходилось. Бравада Романова вполне укладывалась в пределы нормативов и, максимум, грозила пассажирам легким испугом. И все же Леониду было неспокойно… - Управление слева, связь справа, – четко распределил обязанности назначенный ведущим командир, когда они перешли в режим горизонтального полета. - Связь справа, подтверждаю, – выполняя обязанности второго пилота, Зинченко отчитался земле и еще раз тщательно проверил приборы. Все указывало на то, что Романов не намерен отдавать ему штурвал. По правилам, при совместной работе двух КВС на одном рейсе они могли сменять друг друга только в воздухе. Взлеты и посадки предписывалось производить кому-то одному. Но и управление на высоте Виктор оставил за собой. Это был его выбор и его ответственность – никаких претензий Леонид не испытывал. Но угнездившаяся в душе неясная тревога крепко стискивала сердце, и оставшийся после взлета неприятный холодок никак не проходил. Однако более-менее обоснованные сомнения появились у Зинченко много позже, в штурманской Красноярска, когда Романов напрямую заявил, что обратный вылет тоже возьмет на себя. - Лучше смениться, – предложил в ответ командир-инструктор. Формально, они не нарушили никаких запретов по продолжительности непрерывной работы одного пилота. Но первая посадка была достаточно сложной, и после нее Романову стоило бы отдохнуть. Видимо, Виктор так не считал. Он явно не принимал в расчет того, что Леонид Саввич не стал бы просить штурвал без веских причин. Зинченко давно привык не тянуть одеяло на себя даже в полетах со стажерами. Наоборот, он относился к тому типу наставников, кто доверял будущим пилотам задания на пределе их возможностей. Разумеется, с определенной долей осторожности. Инструктор просчитывал риски заранее, брал на себя полную ответственность, готов был помочь по необходимости. Но никогда не нянчился с учениками, сразу выбивая из-под них костыли сторонней поддержки. По его мнению, только так получались годные летчики, способные принимать самостоятельные взвешенные решения. А вот упрямое желание Романова снова все сделать в одиночку взвешенным ему не казалось. - Решения здесь принимаю я, – Виктор отмахнулся с той же ленцой, с которой управлял самолетом. Эта его тяга к единоличности неприятно царапнула Зинченко, знающего цену хорошей командной работы. В конце концов, излишняя самоуверенность сгубила не одного пилота. - Не спорю. Потому и предлагаю, – Зинченко говорил ровно и даже не особо настаивал, но коллега почему-то воспринял его слова в штыки. Доводить дело до открытого противостояния Леонид не собирался, поэтому отступился. По словам Гущина, Романов регулярно доверял ему штурвал. В связи с этим его поведение казалось тем более нелогичным. Зинченко не собирался строить догадок о возможных причинах своего негласного отстранения. Их могло быть множество, и не все – сугубо личные. Да и, в конце концов, он впервые летел с новым напарником и не мог реально оценивать его возможности. Поэтому не стоило спешить с выводами. Впрочем, на всякий случай, дожидаясь назначенного на 15 часов второго рейса, Леонид Саввич готовился к возвращению в Москву за двоих. Обрушившаяся вчера на столицу жуткая буря слегка поутихла и откатилась к юго-востоку, в сторону Рязани. Синоптики составили перспективный прогноз, но пилоты, прибывшие позже с московского направления, жаловались на ярко выраженный грозовой фронт. И к вечеру обстановка лишь ухудшилась – ливень и град, облака с завышенной верхней границей, волнообразные перепады температур. Однако рейсы не задерживали и самолеты не отменяли. При нормальных условиях от Емельяново до Внуково было почти пять часов лета. За это время условия могли не раз поменяться, как в худшую, так и в лучшую сторону. Романов принял решение отправляться и послал напарника получать документацию. Зинченко становилось все тревожнее… Впрочем, второй взлет обошелся без приключений. Даже чуть бодрее, чем утром. Самолет стремительно набрал высоту, пробив серый смог, висящий над городом, и лег на западный курс. Виктор всеми силами пытался показать, что полностью владеет ситуацией. Зинченко не спорил, взглядом контролируя не только себя, но и напарника. Спасибо инструкторской практике, благодаря которой Леонид Саввич поднаторел за всем успевать. Именно поэтому он увидел опасность до того, как наступил переломный момент. Романов устал. Его движения стали скованнее и медлительнее. Перегиб напряжения изменил для назначенного ведущим командира реальное восприятие действительности: он начал отставать в реакции, сначала чуть подтормаживать в выполнении плана полета, а потом и вовсе реагировать вдогонку, с ощутимой задержкой… Когда дело дошло до откровенного ляпа – еще не ошибки, Леонид Саввич обернулся к командирскому креслу так резко, что Романов вздрогнул. Одного взгляда хватило, чтобы указать Романову на просчет, который тот поспешно исправил. Но для Зинченко было очевидно, – не всполошись он, Виктор не заметил бы промаха. А ошибки, как известно, имеют тенденцию накапливаться… - Готов принять управление, – нарушая собственный принцип не вмешиваться в чужую работу, подал голос Леонид Саввич. Но заработал только еще один смешок от командира, еще более едкий. Романова ощутимо задело, что его незначительная неточность не укрылась от напарника. - Управление слева, – твердо повторил Виктор. Похоже, для него становилось делом принципа не пустить второго пилота к штурвалу. Значит, не показалось. Инструктору опять вспомнился Гущин, на несколько недель отлученный им от управления самолетом за очередную выходку. Как же намаялся тогда еще стажер… Представлять себя на его месте Зинченко отказывался – чай, не мальчишка, на него такие методы не действуют. Но вот спокойно наблюдать чужие косяки оказалось не так легко. - И вообще, Леонид, отдохнули бы, пока есть возможность. Это полезно, в вашем-то возрасте. Романов неприязненно усмехнулся, но, видимо, решил не рисковать и переключился на режим автопилота. Атмосфера в кабине выровнялась, хотя до идеала ей было далеко. После молчание нарушалось только переговорами с диспетчерами и обязательным ежечасным чтением контрольной карты. В часе лета от Москвы стало понятно, что синоптики просчитались. Радар показывал отчетливые засветки. На горизонте клубились свинцово-серые тучи в форме наковален, стремительно растекавшиеся по сторонам. Они сливались в сплошную верхнюю облачность, кое-где в сизой мгле сверкали приглушенные электрические вспышки. Прогноз по пункту посадки явно нуждался в корректировке. На столицу с неудержимой силой перла вчерашняя гроза. Леонид Саввич запросил информацию с земли, но аэропорт еще принимал. Окончательное решение, как всегда, оставалось за капитаном. Романову ожидаемо не хотелось лезть в грозу. И в другой ситуации он, несомненно, запросил бы разрешение на обход по своим средствам. Но присутствие в кабине Зинченко повлияло на его выбор. Один раз Виктор Петрович уже поостерегся, поберег свой экипаж, и теперь ежедневно пожинал плоды того поступка. Пусть в лицо никто ничего не говорил, отношение коллег к нему сильно поменялось. Как минимум, тех, кто знал о произошедшем. И Леонид Саввич, к сожалению, был одним из таких людей. Поэтому Романов не мог себе позволить отступиться в его непосредственном присутствии. - По верхней кромке перелетим, – скомандовал он под тяжелым взглядом напарника. - Лучше обойти, – попробовал возразить второй пилот, но его опять глухо проигнорировали. - Запросите эшелон 11600, – командир начал заметно волноваться. По крайней мере, высоту назвал по старинке, в метрах, хотя уже несколько лет все пользовались западной системой. Зинченко снова не стал спорить. Он уже понял, что Виктор легко провоцировался на необдуманные решения. Сейчас же перед ними стояла общая задача, и справиться с ней можно было лишь доверяя ведущему и максимально точно выполняя его указания. - Диспетчер, я 148-ой. Впереди на радаре засветки. Разрешите занять 380. - Минуту… Да, 148, поднимайтесь на 380, - прошелестело в наушниках. Получив одобрение службы контроля полета, Романов начал набирать высоту. Самолет, преодолевая сопротивление, плавно вышел на отметку в 11600 метров. Пилот погасил скорость, чтобы машину не замотало внезапной перегрузкой, если она попадет в турбулентность. Но достичь верхней кромки облаков все равно не получилось. Ситуация накалялась… - Нужно подниматься, – в голосе Зинченко не осталось той покладистости, с которой он весь день принимал самодурство напарника. Он знал, что в таких напряженных условиях дорога каждая секунда. Виктор Петрович тоже осознавал угрозу, но еще сомневался, тратя драгоценное время. - А если отвернуть и обойти? – Романов обратился к более безопасному, но уже безнадежно упущенному варианту. - Поздно, не успеем. Уйдем еще выше и проскочим. Как уже решили, – Леонид сознательно не стал разделять выбор на свой и чужой, делая его совместным. Дождавшись согласного кивка напарника, Зинченко снова связался с землей, санкционируя новый подъем. Эшелон 400 – максимальная высота крейсерского полета их машины. 12200 метров. И только на этом уровне, недоступном для многих самолетов, верхняя кромка грозового фронта наконец-то ушла вниз, под размах туполевских крыльев… Они проскочили. Приземлялись уже в темноте, под дождем и шквальным ветром. От усталости и перенапряжения Романов с трудом сопоставил показания приборов, но от идеи автоматической посадки снова отказался. Зинченко не понимал, чего в этом упрямстве больше: бойкота, бравады или желания реабилитироваться в собственных глазах. Он без возражений страховал всю процедуру, хотя у самого спина взмокла от пота. Тяга контролировать процесс колотила в набат почище, чем при работе с некоторыми стажерами. Пассивное наблюдение вымотало сильнее любой нештатной ситуации, вынужденное бездействие невероятно угнетало. Поэтому нервы обоих летчиков были ощутимо на взводе. Сели они жестко, но, с учетом окончательно испортившейся погоды, почти идеально. За их хвостом летное окно захлопнулось, закрыв аэропорт для следующих рейсов. Менее расторопные экипажи в срочном порядке разворачивались на запасные аэродромы, в Нижний или Санкт-Петербург. Сто сорок восьмому повезло – он уже прочно стоял на земле всеми колесами, усталые перепсиховавшие пассажиры спешно покидали салон, пропитанный кислым запахом страха. «Повезло», – раз за разом мысленно повторял Леонид Саввич, и это слово вызывало у него горькую оскомину. Сегодня самолет проскочил не за счет профессионализма пилотов, а благодаря удачному стечению обстоятельств. Если бы облака поднялись чуть выше, или если бы им не хватило времени на дополнительный набор высоты, все сложилось бы иначе… Несомненно, Гущин выигрывал перед Романовым по скорости реакции, но ему могло не хватить опыта для грамотного решения. Ошибка Виктора заключалась вовсе не в идее перемахнуть через грозовой фронт, а в том, что, уже сделав выбор, тот вдруг начал сомневаться. Смог бы Лешка, не сталкивавшийся с подобным, настоять в нужный момент? Или поддался бы командирским метаниям, оставляя все на его усмотрение? Зинченко не знал. Но из проснувшейся после переезда ответственности за бывшего стажера медленно росло желание уберечь Гущина от возможных ошибок. Особенно, учитывая, с кем ему теперь приходилось летать. Алексея следовало подготовить к возможным неприятным неожиданностям. И, выполняя рутину послепосадочной процедуры, Зинченко пришел к выводу, что должен сам этим заняться.