Особенности совместного проживания

Гущин маялся от безделья. Всю неделю он просидел в четырех стенах, как под домашним арестом, и к выходным уже был готов драть обои, словно пес, оставленный без внимания нерадивыми хозяевами. Нет, формально второго пилота никто не запирал, изоляция стала его собственным решением. Но куда было податься с распухшей синюшной рожей, кроме ближайшего вытрезвителя? В таком виде показываться на глаза отцу – самоубийство чистой воды. Даже просто поделиться с ним историей позорной драки – развлечение не для слабонервных. Особых друзей среди Пегасовцев у Лешки тоже не завелось. С Сашей они теперь лишь изредка пересекались по работе. Вот и получилось, что Гущин целыми днями тупел у телевизора или торчал у плиты. Идеальная домохозяйка – еще бы передничек в цветочек, и морду не такую бандитскую, для полноты образа. Леонид Саввич появлялся в квартире только поесть и отоспаться, и как-то не горел желанием вытаскивать бывшего стажера из его уныло-бедственного положения. Рейсы с Романовым сделали инструктора еще более закрытым, желчным и усталым, чем всегда. Кроме того, он отказывался обсуждать с соседом подробности последних вылетов. Обычно пилоты охотно делились между собой свежими байками, устраивали разборы или, чего греха таить, попросту сплетничали. Но Зинченко закрыл тему раз и навсегда, категорично заявив, что не намерен обсуждать Виктора Петровича с его основным напарником. А ведь Гущин всерьез волновался. Он не мог с уверенностью сказать, чего именно опасался, но подсознательно ждал какого-то подвоха от десяти дней своего отстранения. И вроде все было лучше некуда – в кабине 148-го работали два опытных летчика. Однако у Лешки никак не выходило представить их слаженное взаимодействие и справедливое распределение обязанностей. Мерещились перегибы и разногласия. Алексей подозревал – Леониду Саввичу было, что сказать, но, по каким-то своим соображениям он не желал чернить Романова в глазах второго пилота. Это вызывало противоестественное чувство обиды. Прежний командир никак не желал на равных общаться с Лешкой. Или хотя бы воспринимать его как человека, заслуживающего доверия и откровенности. Младший летчик весьма болезненно воспринимал сложившийся расклад. Для него неприятной неожиданностью оказался новый формат их отстраненно-соседских отношений. К такому он не привык, со всеми прежними компаньонами Гущин быстро становился закадычными друзьями. Единственной отдушиной для тухнувшего Алексея внезапно стали разговоры с Сазоновым. Выяснив у Зинченко номер его стажера, Лешка решил позвонить такому же неудачнику, как он сам. На нормальный диалог он поначалу не рассчитывал – наверное, просто хотел убедиться, что не ему одному так фигово без любимого дела. Однако, вопреки худшим ожиданиям, они проболтали почти час, пока Гущинский телефон не потребовал подкормить его электричеством. А на следующий день Мишка уже сам связался со вторым пилотом… Они трепались обо всем на свете. Начали, разумеется, с «Пегаса», потом перешли на другие компании и авиацию в целом. Обсудили выкатку МС-21, горячо поспорили о его летных характеристиках и дальнейших перспективах отечественной авиации… Общих тем оказалось неисчислимо много. Единственный вопрос, который для обоих был под негласным запретом – их наставник. Необъяснимый парадокс – стоило опасно приблизиться к обсуждению личности КВС, как пилоты резко меняли направление разговора или вообще замолкали, будто заговоренные. Но и без Зинченко они находили, кому перемыть кости. И больше всех, предсказуемо, доставалось Романову. Именно из телефонных бесед по душам Гущин окончательно уяснил – летчики авиакомпании его начальника недолюбливали. Это казалось довольно странным, учитывая, что Виктор Петрович считался неплохим пилотом. Алексей и сам все видел на практике. Да, панибратская манера общения Романова и его любовь к разного рода «горячим новостям» временами ощутимо раздражала. Но вряд ли коллеги ополчились бы на кого-то из-за длинного языка или навязчивых объятий - чисто человеческих слабостей, не имевших никакого отношения к работе. Никто ведь не идеален. Например, Леонид Саввич не стеснялся в лицо давать людям неприятные оценки или довольно мрачно шутить про перевод некоторых летчиков в бухгалтерию. Однако его уважали, по-своему даже любили. А Лешкиного напарника вроде как… презирали? Здесь явно чувствовалась какая-то подоплека, о которой Гущина так и подмывало расспросить Сазонова поподробней. Но поднимать щекотливую тему по телефону не представлялось возможным. А звать Сазонова в гости и вовсе казалось неудачной затеей. Вряд ли Леонид Саввич обрадовался бы, обнаружив на общей кухне сплетничающих стажеров. Встречаться где-то в городе, без риска напугать народ, они тоже пока не могли. Приходилось ограничиваться нейтральными разговорами и самыми поверхностными обсуждениями. Впрочем, к выходным картинка в зеркале стала заметно лучше. Синяки вокруг глаз еще не сошли, однако опухоль заметно спала с лица, а нос постепенно возвращался к прежней форме. Опять же – спасибо Мишке. Хотя, в первый момент после вправления хобота Гущин решил, что Сазонов задумал поквитаться с ним таким изощренно-садистским способом. Ранним воскресным утром, сбрив со щек отросшую щетину и изучив остаточные повреждения, Алексей решил, что сможет высунуться на улицу, не рискуя довести встречных людей до нервной икоты. Оставалось придумать, куда податься. Вариантов было до обидного мало, но Гущин твердо нацелился на хороший глоток свежего воздуха. Очевидно, его сосед также не планировал засиживаться в квартире. Когда Лешка налюбовался на себя и вылез из ванной, командир наскоро приканчивал свой утренний кофе. Как обычно – без завтрака. Аппетит у старшего пилота просыпался куда позднее. Гущин вообще успел заметить, что их биоритмы мало в чем совпадали, даже учитывая общие работу и территорию. Казалось, при желании, летчики могли бы и вовсе не пересекаться, существуя будто в разных плоскостях своего съемного жилья. На полу рядом с Зинченко стояла аккуратная спортивная сумка, а сам он был собран по-походному. Разительный контраст с его вечными наглаженными рубашками и брюками, о стрелки которых можно порезаться. И так – не только с обязательной формой, но и с любой повседневной одеждой. Теперь же перед Лешкой предстал КВС в роли выживальщика или грибника из бывших десантников, только в кроссовках. В таком виде Леонид Саввич и на пушечный выстрел не приблизился бы к аэропорту. Значит, сегодня вылетов не планировалось, и он наконец-то собирался отдохнуть. Гадавший чем себя занять Гущин ухватился за эту перспективу с азартом раззадоренного бультерьера. Он бешено скучал по живому человеческому общению, по активным занятиям, даже по командирским выволочкам. Сейчас он обрадовался бы и пьянке с Романовым, что уж говорить о поездке с Зинченко? - Доброе утро, Леонид Саввич! Погодка сегодня радует, да? – за окном, несмотря на ранний час, было солнечно и по-летнему ясно. Бушевавшие несколько дней грозы покинули измученный город, оставив его умытым и свежим. – На природу собираетесь? Или так, прогуляться? – с места в карьер рванул Гущин, надеясь напроситься в компанию. Лешка согласился бы хоть чистить колодцы, хоть выводить тараканов – лишь бы не сидеть больше без дела. Кажется, командир уловил его боевой настрой, поэтому отозвался вполне миролюбиво, в отличие от их последних попыток пообщаться. Тогда он больше огрызался на бывшего стажера, чем отвечал. - Доброе. Да вот, договорились с Валеркой размяться, - Зинченко кивнул на сумку. – А то теперь видимся редко… Продолжая аналогию с собакой, Лешка, окажись у него хвост, забил бы им от предвкушения: командир, младший Зинченко, разминка… Соблазнительная перспектива. Разумно рассудив, что чем больше народу – тем лучше (не на похороны же они собирались) Гущин выпалил скороговоркой: - Здорово! Я Чкалова уже сто лет не видел! Еще вымахал, а? Может, это… И мне с вами? Зарядка-то никому не помешает! Леонид Саввич задумался. Он выдержал минутную паузу, прикидывая какие-то свои варианты, внимательно осмотрел Лешку, почти похожего на человека, и решил дать добро. - Не помешает, – КВС сдержанно кивнул. – Хотите присоединиться – собирайтесь в темпе. Я планировал выехать минут через двадцать. Если на Ленинском не застрянем, то за час доберемся. Судя по знакомому тону с толикой недовольства, специально ждать Алексея он не собирался. Но много ли времени нужно, чтобы закинуть в себя пару бутербродов, натянуть спортивную одежду и упаковать сменку? Это же не над формой колдовать с утюгом и крахмалом, разглаживая малейшие морщинки. Побросал все в сумку, закинул на плечо, – и готов. Гущин, подгоняемый жгучим нетерпением, уложился в десять минут. Это с учетом того, что в спешке опрокинул пару стульев и один раз душевно приложился затылком к низко висящей полке – его было не остановить. Леонид Саввич успел прикончить еще чашку и, кажется, украдкой посмеивался над чужой поспешностью. Впрочем, сильно Лешка не присматривался – потирал ушибленную черепушку. - Готовы? – только уронил командир, нагоняя второго пилота уже в прихожей. - Всегда готов! – бодро отрапортовал Алексей, и на этот раз мог бы поклясться, что удостоился-таки скупой командирской улыбки. Долетели, действительно, быстро. Дороги были полупустыми – Москва еще спала. Зинченко не лихачил на трассе, но привычка управлять машиной, крейсерская скорость которой начиналась от 830 километров в час, накладывала свой отпечаток. Он вел автомобиль так уверенно и четко, что Лешка ловил кайф все время пути, пока они не зарулили на парковку Стрельцовского СК. Гущин даже пожалел, что поездка закончилась так скоро. Сидя рядом с Зинченко, он мог сколько угодно представлять, их снова вместе в одном кокпите. И Алексей опять по правую руку от своего командира... И достаточно лишь на мгновение отвлечься, уплыть в мысли, чтобы заработать неласковый окрик: «Уснули, Гущин?», который раньше безумно раздражал и которого теперь столь же безумно не хватало. - Уснули, Гущин? – оказывается, Леонид Саввич успел выйти из машины и ждал на улице, пока Лешка выберется следом. - Так… Задумался. Второй пилот подхватил с заднего сиденья свою сумку и послушно встал рядом с Зинченко. Он решительно не представлял, чего ждать от сегодняшнего дня, но искренне радовался тому, что не потратит его бесцельно в опостылевших стенах. После затхлого запаха старой квартиры воздух казался свежим и вкусным, солнце ощутимо грело, обещая к полудню уже поджаривать. А самое главное – Леонид Саввич выглядел расслаблено и спокойно, от угрюмого раздражения, ставшего привычным за прошедшую неделю, не осталось и следа. Похоже, не только Алексей радовался предстоящему выходному. - Куда теперь? – Сладко потянувшись, как, действительно, после сна, осведомился Лешка. Но ответ сам спешил к ним через парковку, в лице такого же жизнерадостного Чкалова, с болтающимся за спиной рюкзаком. - Гуууууущин! – Завидев Лешку, Валерка бегом преодолел расстояние до отцовской машины и едва не уронил второго пилота, накинувшись с объятиями. - Это батя тебя так? А? Довел его, да? – Младший Зинченко, разглядев разбитую физиономию, засыпал друга вопросами. – Так классно, что ты с нами! Правда, пап? – Вспомнил он про отца, не отлипая, впрочем, от Гущина. - И тебе доброе утро, – командир кивнул, то ли здороваясь с сыном, то ли соглашаясь с ним. – Ладно, наболтаться еще успеете, молодые люди. Нам пора выдвигаться. Лешка весь напружинился – привычка исполнять распоряжения наставника дошла в нем до автоматизма. Конечно, он никогда не смотрел на Зинченко так, как основная масса стажеров: с благоговейным почтением, переходящим в священный ужас. За время их совместной работы, Гущин прошел долгую дорогу от неприязни и самоуверенного скепсиса к безграничному уважению и восхищению. Но так или иначе, к Леониду Саввичу прислушивались все, даже руководство спрашивало у него советов. И если на планерке он вставлял свое слово, препирательства поневоле увядали. С несгибаемым инструктором, имеющим авторитетное, веское мнение по любому вопросу, нелегко было бодаться. Да и бессмысленно – чаще всего он оказывался прав, пусть это и не всегда нравилось окружающим, в том числе и Алексею. В авиакомпании КВС привык ко всеобщему уважению и знал себе цену. Но вот сын, как ни странно, даже после Петропавловска не чувствовал того почтения, с которым, например, Лешка относился к собственному отцу, несмотря на их сложные, подчас довольно драматичные отношения. Игорь Николаевич до сих пор вызывал у сына сумбурные, противоречивые чувства, выросшие из бунтарской юности, от которой он еще недалеко ушел, но авторитет родителя в их семье был неоспорим. Очевидно, у Зинченко все обстояло несколько иначе. Гущину это казалось странным и почему-то немного обидным. Он вспомнил собственную оторопь, когда в небе над океаном Валерка так жестоко и незаслуженно обвинял отца. Даже сейчас на его слова Чкалов отреагировал лениво и неохотно, явно намереваясь еще поболтать. Хорошо знакомый Лешке внутренний протест, крепко сидящий в мальчишке, не выветрился после Канву. Разве что чуть попритих, перейдя в скрытую форму. Но никогда не знаешь, когда снова рванет… Алексей, невольно проводя параллели со своим отцом, поспешил сгладить шероховатость и первым подал пример. - Конечно, – он широко улыбнулся командиру, обнял его сына за плечи и потянул за собой. – Пошагали, Чкалов, а то все веселье пропустим. Гущин направился к главному корпусу, около которого уже суетились ранние поклонники здорового образа жизни. Что показательно, с Лешкой Зинченко-младший спорить не стал. Когда все трое закончили с разминкой, Гущина можно было выжимать. А оба Зинченко едва вспотели. От Чкалова, прокачанного до цельнометаллического состояния, этого и следовало ожидать. Но вот командир изрядно удивил. Выполняя упражнения, он практически не отставал от сына, хотя Валерка задал поистине убийственный темп. Впрочем, самое страшное ждало Алексея впереди… После разогрева Чкалов уверенно направился к стадиону, попутно пугая своих спутников количеством кругов, запланированных для пробежки. Лешка задумался, что, возможно, зря спустя рукава относился к физподготовке после официального зачисления в штат «Пегас-Эйр». Формально пилотов заставляли сдавать нормативы, но они не шли ни в какое сравнение с тем многоборьем, которое ему устроили под видом «обычной зарядки». Гущин играючи проходил медкомиссию и все тесты, полагаясь на свои силу и выносливость. Однако за физической формой не следил с таким остервенением, как Валерка. Так что теперь ему приходилось туго. Сказывалось и отсутствие привычки к регулярным занятиям, да и последствия недавней драки давали о себе знать – в голове, временами, неприятно звенело. В такие моменты подтормаживающий Лешка ловил на себе пристальные взгляды командира и резко брал себя в руки, подстраиваясь под общий темп. На старте второй пилот решил не ударить в грязь лицом, поэтому держался поближе к Валерке, прочно захватившему лидерскую позицию. Чкалов рванул с места сразу, без разгона. Лешка припустил за ним, оставив Леонида Саввича позади. Гущин разумно рассудил, что наставник вряд ли станет комплексовать из-за солидного разрыва с более молодыми спортсменами, особенно учитывая его недавно всплывшую привычку курить. Однако, когда расстояние между ними увеличилось до половины круга, бывшему стажеру стало неловко. Спорт-спортом, но выпендриваться перед старшим летчиком было попросту некрасиво. - Эй! Чкалов! Притормозим маленько? – из-за сбившегося дыхания Гущин с трудом выговаривал слова. Ему даже пришлось глотнуть воды, чтобы не закашляться. - Что? Спекся? – Валерка обернулся и, не останавливаясь, изобразил победный танец. Он выглядел довольным и беззаботным, отставание отца его совершенно не смущало. - Леонид Саввич… – объяснять такие простые вещи было сложнее всего. Особенно на бегу, когда ни сил, ни воздуха на длинные тирады попросту не хватало. - А, так ты из-за папы переживаешь? – Валерка развернулся и теперь с улыбкой от уха до уха бежал вперед спиной, демонстрируя свое явное превосходство над запыхавшимся Алексеем. – Зря. Он не оценит. - Гордый? – Гущин понял, что заговаривать было не лучшей затеей. Поддерживать беседу он мог лишь односложными предложениями. - Ну, это тоже. Но главное в другом, – Валерка тоже глотнул водички и продолжил свою лекцию об особенностях поведения диких командиров в полевых условиях. – Слышал про спринтеров и стайеров? Гущин отрицательно мотнул головой, отчего в глазах у него отчетливо замельтешили багровые мушки. - Если в двух словах, есть простые бегуны и есть марафонцы. Вот мы с тобой – явно спринтеры. Добежим свое и ляжем умирать на финише. Точнее, ты ляжешь, – жизнерадостно поделился малолетний провокатор. – Я, может, еще пару кружков наверну. А отец через наши бренные останки перешагнет и еще три раза по столько же намотает. Так что ты за него сильно не волнуйся. Он еще разогревается… Чкалов замахал руками, посылая командиру визуальные сигналы, и, дождавшись ответного жеста, снова развернулся. - Я ж говорю… – он ухмыльнулся и втопил так, словно они только снялись со старта. Гущин, конечно же, отстал. К финишу он каким-то чудом пришел вторым, хотя командир уже наступал ему на пятки. Из трех бегунов Гущин единственный выглядел так, словно не оздоровлением занимался, а загонял себя в гроб. Оба Зинченко на его фоне смотрелись бодро, и словно ни чуточки не запыхались. Лешка был близок к тому, чтобы пожалеть о своем желании присоединиться к их компании. - Что встали? – Леонид Саввич, невозмутимо переключившийся с бега на шаг, обошел сына и Гущина, жадно хватающего воздух. - Носом дыши, стажер. Носом. Вот так… – командир похлопал его по плечу. Совсем не так, как в аэропорту, в день злополучной драки, а иначе, по-доброму. Старший Зинченко помог Алексею распрямиться и поддержал, открыто ему улыбаясь. Без снисхождения, без сарказма – по-настоящему. И впервые за долгое время их знакомства Гущину показалось, что они приблизились к той невозможной дружбе, которую он искал. Один мимолетный, очень теплый момент, сделавший день действительно прекрасным. Оставалось только не отбросить копыта после такого знаменательного события… Особенно учитывая то, с каким энтузиазмом КВС сообщил: - Марш в душевую! Нас еще ждет бассейн.