Особенности совместного проживания

Договариваться насчет симулятора пришлось долго. Леонид Саввич не хотел объяснять руководителю комиссии инструкторов, зачем ему понадобились дополнительные часы работы на тренажере. И уж тем более Зинченко не собирался обращаться к Шестакову – последний неприятный разговор, вкупе с вынужденным компромиссом, окончательно отбили у КВС всякое желание действовать вне протокола. А согласно правилам, в период отстранения своего официального стажера, пилот должен был сосредоточиться на основной работе. Вряд ли кто-то поверил бы, что опытному летчику мало практики в кабине реального самолета. Да и скрыть шумного Гущина от любопытных глаз коллег – та еще задачка. Выход все же нашелся. Пусть не слишком комфортный, но на «легкий путь» Зинченко с самого начала не рассчитывал. Симуляторы были дорогими и весьма востребованными игрушками, рабочее время которых расписывали на месяцы вперед. Но никто не догадывался занимать их в темное время суток… После одиннадцати вечера на посту оставались только дежурные сотрудники наземных служб и летный состав поздних рейсов. Ангар с тренажерами пустовал – стажеров, как правило, не ставили в резерв, и ночевать в аэропорту им не приходилось. С инструкторами дело обстояло иначе. Самого Леонида пару раз поднимали звонком с постели, чтобы экстренно сменить командира задержавшегося борта, не уложившегося в выработку смены. Но такие ситуации случались нечасто, и тогда разбуженного Зинченко интересовала полетная документация, а не учебные машины… Так что пара звонков уполномоченным лицам – и КВС без труда получил невостребованные часы в свое распоряжение. Оставалось только выбрать подходящий момент и обсудить тренировки с Гущиным. Командир неплохо изучил бывшего стажера и даже не сомневался, что тот не откажется от заманчивого предложения полетать сверхурочно. Особенно учитывая то, как тяжело Алексей переносил отстранение, покрываясь плесенью в четырех стенах их общего жилища. К концу недели на его хандру было тошно смотреть. Зинченко и рад был бы помочь парню, растормошить его или приставить к какому-нибудь делу, но после рейсов с Романовым до такой степени выматывался, что чудом доносил голову до подушки. Каждый вылет с новым напарником приносил новые скверные сюрпризы. Слетаться и притереться у пилотов никак не получалось. Благодаря обширному опыту наставнической работы, Леонид Саввич обычно без труда составлял профессиональные портреты самых разных летчиков. Он умел смотреть глубже того, что лежало на поверхности и автоматически считывал темперамент напарника по манере управления самолетом, тому, как он держал параметры, чувствовал машину, проявлял инициативу… Но Виктор Петрович удивлял его каждый раз. Из какого-то детского противоречия Романов пудрил Зинченко мозги, меняя стиль с упорством одержимого маньяка. От полета к полету ведущий командир принимал решения вразрез с логикой и собственными привычками. И поэтому ошибался все чаще. Он сердился на себя, злился на Зинченко, вынужденно исправляющего его очевидные просчеты. Инструктор не мог понять, что и кому Виктор Петрович пытался доказать. За несколько дней любимое дело превратилось в пытку. После каждого приземления Леонид Саввич размышлял, не подать ли рапорт о поведении коллеги. Но его взбалмошность и самодурство оставались в пределах строгих рамок инструкций, которым Виктор следовал на удивление твердо. А интуиция и недовольство стрессовой обстановкой в кабине не учитывались при рассмотрении личного дела. Особенно, когда речь шла не о стажере, а о временном напарнике из числа лучших пилотов компании. Все претензии спишут на предвзятость и психологический дискомфорт самого Зинченко. Поэтому он тянул с составлением бумаг так же, как откладывал разговор с Гущиным. Подходящая возможность неожиданно подвернулась в воскресенье. КВС собирался провести этот день с Валеркой – после развода они иногда встречались, если совпадали выходные. Леонид планировал выйти из дома до того, как сосед проснется, но вскочивший спозаранку Лешка не дал ему незаметно улизнуть. Бывший стажер так отчаянно напрашивался в компанию, корча несчастную физиономию, что не взять его было попросту бесчеловечно. Парень весь извелся, как пес на привязи и теперь едва не прыгал вокруг. Зинченко вообще не видел, чтобы Гущин куда-то выходил, он не приглашал друзей, отца или Сашу (это казалось особенно странным). Стеснялся перед компаньоном? Или стыдился попорченной морды? Пришлось дать отмашку. Правда, бывший стажер пожалел о своем поспешном решении еще до обеда. После кросса он с непривычки выглядел так, словно на нем три поля перепахали. Гущин запыхался куда сильнее, чем втихую покуривающий инструктор. Леонид забеспокоился. Мало ли какие побочные эффекты могли наложиться на дурную Лешкину башку, недавно побывшую наковальней? Стоило поберечь этого безбашенного разгильдяя, раз уж КВС всерьез решил с ним повозиться… Собиравшийся в душ Зинченко явно расслышал, как запершегося в туалете второго пилота тошнит. Командир сделал вид, что не заметил этого, но на всякий случай решил уточнить, хочет ли Гущин пойти с ними в бассейн. - Да, сейчас, только полотенце на ресепшне одолжу, я свое забыл, – без сомнений отозвался Гущин. Леонид Саввич проводил Алексея мрачным взглядом. Хорохорится, обалдуй. Всплывет потом кверху брюхом, еще откачивай его… Очевидно, что Лешка не захочет отсиживаться в стороне, пока другие развлекаются. Выхода не было, Зинченко сам притащил сюда бывшего стажера, сам же и увезет, если понадобится – за шкирку. - Валер, мы, наверное, домой поедем... – КВС перехватил сына на выходе из душевой. - Да ладно! – Насупился Чкалов, успевший нарисовать на этот день радужные планы. – Пап, как же бассейн? Сауна? Еще только разгулялись, а ты уже обратно намылился? Такое нежелание расставаться стало для Зинченко новостью. Обычно Валерка смывался первым, ссылаясь на друзей или недоделанные университетские задания. Как правило, он мужественно терпел до обеда, но потом начинал ощутимо тяготиться обществом отца. Леонид все прекрасно понимал. Странно было бы рассчитывать, что их отношения изменятся как по взмаху волшебной палочки после Канву. Да, они начали общаться без выяснения отношений и постоянных скандалов, но внезапный разрыв семьи практически убил зародившуюся теплоту. Треснувший лед снова схватился. Чкалов (Зинченко перенял Лешкину манеру звать так собственного сына), может, и простил отцу свой внезапный отлет, обернувшийся приключением и едва не ставший катастрофой. Но заслуги Алексея в этом было больше, чем самого Валерки. А вскрывшаяся правда о романе Ирины снова разделила отца и сына. Оставшийся с матерью младший Зинченко невольно противопоставлял родителей. Все так же – не в пользу папы. Командир не упрекал отпрыска за это и не винил за молчание, задним числом разобравшись в оговорках и нюансах, которым прежде не придавал значения. Одна Валеркина фраза о супруге Леночки: «Да какой он муж! Его дома никогда нет. Он летает постоянно… Как ты», должна была все расставить по местам. Но Леонид Саввич предпочел ничего не услышать. Не заметить внезапно всполошившейся жены. О чем он тогда думал?.. - А ты Гущина вообще спросил? Нечего за него решать! Он-то тебе не сын! Как раз о Гущине он в тот момент и думал. О том, что сам хотел выгнать к чертовой матери непутевого стажера, а потом все не мог успокоиться из-за того, что этот разгильдяй забрал-таки документы. До мыльных ли опер ему было? Командир очнулся от мыслей о прошлом и невесело улыбнулся, разобравшись, наконец, в причине обиды сына. Не с ним Валерка не хотел расставаться, ох, не с ним… Зинченко собрался моментально, будто кто-то невидимый переключил внутренний тумблер, выводящий из раздрая к полному спокойствию. - Конечно, нет. Мне одного охламона хватает. - Вот и езжай себе, – продолжал дуться Чкалов. – Мы с Алексеем и без тебя неплохо проведем время. Не ответить в том же духе удалось только колоссальным усилием воли. В конце концов, он старше. Он – отец. Он вообще не должен вестись на глупые мальчишеские капризы. Но командиру стало до жути противно и здесь почувствовать себя лишним. Ненужным. Как тогда, под дверью сортира, где Гущин с Сазоновым со смехом обнимались и делились байками. С чего он вообще взял, что Алексею нужна его категоричная опека? Тот сам храбрился, за язык его никто не тянул. Хочет в бассейн – пусть катится. И Валерка туда же, раз сам выбрал. - Удачи, ребятки, – Зинченко резко развернулся на выход, чтобы не сорваться на сына, единственная вина которого заключалась в том, что бывший стажер нравился ему больше, чем собственный родитель. В сущности, глупо его за это винить… - Леонид Саввич, подождите! – Лешка догнал его на парковке. Зинченко шел до машины очень медленно. Яркое дневное солнце чугунно давило на плечи командира, заставляя сутулиться. Оживленная суета вокруг неощутимо раздражала, царапая противоположностью угрюмому настрою. Но старший пилот снова тянул время, как тогда – около аэропорта под проливным дождем. И снова не мог найти этому логичного оправдания. Не ждал же всерьез, что Гущин позвонит. Тем более, что прибежит сам. Но непутевый мальчишка не переставал удивлять. - Леонид Саввич! Кажется, второй пилот бежал всю дорогу, поэтому выглядел еще хуже, чем после кросса. Если бы командир не перехватил его и не поддержал опять, Лешка растянулся бы по асфальту. Он тоже не принял душ – спортивная одежда пестрела старыми и свежими пятнами пота, взлохмаченные волосы топорщились кривыми сосульками. Бывший стажер пытался отдышаться вперемежку с сухим кашлем, от которого весь вздрагивал. КВС дал ему перевести дух и отобрал давящую на грудь сумку, явно собранную кое-как, наспех. Из полузастегнутой молнии стыдливо выглядывал нос потрепанной кроссовки. - Вы чего носитесь, как угорелый? – Зинченко открыл машину и усадил Гущина на пассажирское сиденье. Того едва держали ноги. – Не набегались еще? Алексей только замотал головой, отказываясь выдавить из себя хоть что-то внятнее мычания. Кажется, на то, чтобы докричаться до командира, он истратил последние силы и теперь его склеившиеся, запекшиеся жаром губы отказывались складываться в слова. Но улыбался этот идиот все также светло и счастливо, словно только что выиграл золотую медаль в забеге на десять километров. И ведь было бы из-за чего. - Или денег на автобус не взяли? – ехидно поддел Леонид, чтобы не показать, насколько растрогал его гущинский марш-бросок. Словно в этом было что-то унизительное для его порядком потрепанной командирской гордости. Но Лешка, как назло, не полез в бутылку. Он снова повертел мокрой головой из стороны в сторону, устало уронил лицо в сложенные ковшиком трясущиеся руки и пробормотал едва различимо: - Побоялся, что вы уехали… опять. Плечи его ходили ходуном, Зинченко всерьез заволновался. Но, когда наклонился ближе, понял, что второй пилот попросту хохочет. - Ну вы даете… – отсмеявшись и выровняв дыхание, наконец-то нормально заговорил неугомонный стажер. – Обещали «размяться», а сами словно на Олимпийские игры собрались. Я ж завтра не встану, Леонид Саввич! В его словах не звучало ни упрека, ни досады. Зинченко даже показалось, что Лешка говорил с каким-то внутренним облегчением. Словно ожидал чего-то недоброго, а, в итоге, получил совсем другое. И не сразу поверил… - Куда вы денетесь, Гущин? – Философски хмыкнул КВС. - Да концы отдам после таких перегрузок. Серьезно. А вы меня еще Валерке на растерзание оставили! Хотите без соседа остаться? - Не драматизируйте, Алексей, – Зинченко не сдержал улыбки, глядя на притворные страдания второго пилота. Он не особо поверил в страх Лешки перед новой порцией активного отдыха. С него бы сталось помериться силами хоть с целым взводом. Парень ведь в принципе не берег силы, не понимал, когда стоило остановиться и уступить, даже если перевес не на его стороне. Поэтому у него могла быть только одна причина догонять командира… И от этого у Леонида Саввича стало как-то ненормально-легко на душе. - Знаете… – Гущин замялся, явно отметая подготовленные слова, и выдал сиплым, не умеющим просить голосом. – Давайте вместе домой поедем, а? Возвращаться вдвоем было непривычно обоим. Они неловко топтались в маленькой прихожей, сталкиваясь локтями и плечами, пока разувались. Один раз едва не встретились лбами, одновременно наклонившись за опрокинутой Гущиным подставкой для зонтов. Она досталась им от хозяев квартиры со всем прочим мебельным оформлением, но, среди прочего хлама, пользовалась у пилотов особой антипатией. Слишком уж часто приходилось спотыкаться о ненужную ветошь. Но вместо ожидаемого раздражения эта мышиная возня неожиданно разрядила напряженную обстановку, установившуюся между ними после Лешкиного предложения вернуться. Леонида не занимало, как это воспримет брошенный на произвол судьбы Чкалов. Куда больше волновало, почему незамысловатая просьба выбила у КВС твердую почву из-под ног, так же, как до этого сердитое Валеркино: «Он-то тебе не сын!». Разумеется, нет. В отношении Гущина Леонид Саввич не испытывал ни отеческих, ни прочих родственных эмоций. Но, после двадцати лет устоявшейся семейной жизни, лишенный привычных психологических установок командир испытывал потребность о ком-то заботиться. И, не имея под рукой никого более подходящего, сосредоточился на бывшем стажере. Возился с ним, переживал, дошел даже до того, чтобы снова взять на себя роль наставника по летному делу. Рядом с Романовым одного таланта мало, Леше бы еще выдержки и опыта… Хоть на одной постоянной модели, после всех-то его жизненных перипетий, нашедших отражение в личном деле. - Гущин, вы на каких машинах летали до «Пегаса»? – издалека начал КВС, когда оба летчика уютно устроились на кухне за ужином. - На самом деле, много на каких, – привычка говорить с набитым ртом уже не раз играла с Алексеем недобрые шутки, но даже опытным путем сдержанности к нему не прививалась. – В училище, как и все, начинал на «Кукурузниках» и на 52-м Яке. В ВВС переучивался на ЯКе уже 130-м. Так, без фанатизма… – поперхнувшийся Лешка глотнул чая и продолжал, как ни в чем не бывало, – взлет-посадка, пилотирование, навигация. Пробовали кое-какие сложные маневры, но больше отрабатывали предельные режимы полетов. Без высшего пилотажа, конечно. Потом на Ту-95. На грузовом Ан-12 отработал больше года. Да вы же читали мою характеристику. Почему спрашиваете? - Думаю, что на транспортниках у вас налет больно маленький. Наш 204-ый – машина тяжелая. Капризная. - Так я справляюсь же, Леонид Саввич, – по закушенной губе и потухшему Лешкиному взгляду командир понял, что его мнимое недоверие задело Гущина сильнее любых самых едких комментариев. Поэтому постарался загладить невольную обиду. - Не сомневаюсь. Но в нашем деле практика важна не меньше таланта. А ее-то у вас как раз и немного. - Да где взять эту практику? – Ожидаемо повелся второй пилот, которому без неба было, кажется, хуже, чем без женской ласки. – Отстранили же! Вообще скоро забуду, как штурвал в руках держать! - Вам полеты запретили. А тренажеры на что? – Навел на нужную тему инструктор. Лешку это не особенно обрадовало. Похоже, такую возможность он уже рассматривал, но не преуспел в ее исполнении. - Я думал про это, честно. Но уж больно не хочется никому своими синяками глаза мозолить. Там ведь народу полно всегда: стажеры, инструкторы, техники… Без вопросов и поддевок не обойдется. Еще дойдет до Шестакова, что я по аэропорту шарахаюсь вопреки приказу – с него станется продлить отстранение. Неожиданная самокритичность и внезапно-трезвый расчет предполагаемых последствий пришлись Зинченко по душе. Значит, есть в Алексее что-то еще, кроме желания показать себя и жажды вселенской справедливости. - Я выбил для вас допуск на занятия по ночам. Не прайм-тайм, конечно, зато заниматься сможете, сколько захотите. Главное, не перед утренними вылетами, чтобы я носом не клевал, – командир довольно усмехнулся и пояснил опешившему второму пилоту. – Чего так смотрите? Да, я с вами собираюсь. Помню, что без присмотра вам технику доверять не стоит. - Леонид Саввич! – казалось, что бывший стажер готов броситься инструктору на шею от переполняющего его восторга. И эта незамутненная радость невольно передалась и Зинченко. Пока, повинуясь своему внутреннему искреннему порыву, Лешка не выдал то, чего командир никак не готов был от него услышать. – Это так здорово! А можно Сазонова с собой взять?