Особенности совместного проживания

Каждый водитель со временем привыкает слушать свою машину. Характерное гудение мотора, рычание оборотов, скрип тормозов. С самолетами также, только еще острее. По гулу двигателя, тихому шелесту воздухозаборников и стрекоту гидравлики опытный летчик должен, словно врач, диагностировать проблему еще до того, как она случится. Поймать неуловимый для чужого уха диссонанс, мельчайшее отклонение от нормы и немедленно отреагировать. Но это – для пилотов. Инструктор же, кроме самого летного средства, должен понимать тех, кто находится внутри него. Пассажиров, бортпроводников, напарников, стажеров… Он обязан дать единственно верное заключение о том, можно ли доверить этому конкретному еще мальчишке сотни человеческих жизней или, пока не поздно, стоит отлучить его от неба. Леонид Саввич Зинченко, линейный пилот первого класса, командир-инструктор воздушного судна вовсе не мнил себя тонким психологом. Если судить объективно и откровенно, за его плечами – сложные, временами даже враждебные отношения со многими коллегами, несложившийся брак и, самое главное, утраченный контакт с сыном. Но и до слепого бревна ему тоже было далеко. Полную оценку профессиональных качеств, чаще всего, не дать без движущей человеком эмоциональной подоплеки. По прошествии некоторого срока совместной работы Зинченко мог с уверенностью определить, спал ли ночью его напарник, поругался ли с кем-нибудь или, наоборот, не помнит себя от нахлынувшей влюбленности. Командир старался не вникать в личную жизнь своих подопечных, но, против воли, оказывался о ней хорошо осведомлен. Поэтому было бы до наивности глупо надеяться, что гущинское состояние останется незамеченным. Другое дело, что Леонид Саввич не считал нужным вмешиваться или как-то комментировать досадный утренний инцидент. Единственное, в чем проявилась его реакция – тактичный и торопливый, на грани вежливости, уход из Лешкиной комнаты. Сердце сорвалось на бешеный стук уже в коридоре, за безопасно-закрытой дверью. Чужое возбуждение не тревожило командира. Больше беспокоила его причина. Зинченко склонялся к идее, что сонное молодое тело его соседа просто изголодалось по близости с женщиной. В пользу этой версии говорили и вынужденное Лешкино заточение и то, что ни Саша Кузьмина, ни кто-нибудь другой не появлялись в квартире со дня переезда Леонида. Но была и другая вероятность, которую КВС постарался сразу же вытряхнуть из своей головы. Может, оттого, что не хотел соприкасаться с чувственными переживаниями своего бывшего стажера. А, может, оттого, что в какой-то, самой ничтожной степени, мог эти переживания понять… - Зинченко, спать надо дома с женой, а не в самолете с командиром! – гаркнул из далекого прошлого до боли памятный голос инструктора, ставшего в то жаркое лето персональным кошмаром каждого курсанта. Леонида Зинченко – в особенности. – Займите место второго пилота. Григорьев готовится. Сзади раздался знакомый хохот еще десятка стажеров учебно-тренировочного отряда, ждавших своей очереди. Полеты с Новожиловым всегда проходили под такой аккомпанемент: четкие инструкции вперемежку с грубоватыми шутками; общее испуганное «ааах!», сменяемое громогласным смехом облегчения; мощный гул четырех огромных винтов, заглушаемый дробным грохотом пульса в ушах, когда командир называл фамилию очередного курсанта… - Зинченко, я долго ждать буду?! Выпускники того года, все, как один, боготворили Сергея Новожилова – своего летного инструктора. Матерого сибирского летчика, умевшего управляться с любой техникой при любых условиях: от непроглядного бурана полярной ночи до выжигавшего глаза жара казахских степей. Они благоговейно замирали перед наставником и ловили каждое его слово, зачастую сопровождавшееся крепкой бранью. Но никто даже не заикался о переводе в другой летный отряд. «Новожиловцы» считались своеобразной элитой, и выпускались с лучшими рекомендациями, реальной гарантией классной подготовки. Сергей Александрович, действительно, умел учить. А еще, вопреки приевшейся пословице, он умел летать сам. Их аэродром для практических занятий был грунтовым. Вездесущая пыль, необычайно знойное лето, песок в ботинках, песок в карманах и на зубах, горячая вода в бочке, ожоги на плечах и шее – все отходило на дальний план, стоило инструктору появиться перед строем стажеров. С земли небесные фортели Новожилова, даже просто взлеты и посадки, казались не техническими приемами, а запредельным по красоте действом. Настоящим воздушным балетом. Искусством. Конечно, на курс к такому инструктору выстраивалось в очередь пол-училища. И только Леонид Зинченко был не рад оказаться под началом легендарного наставника. - Что ж ты делаешь, охламон?! Угробишь машину! Потихоньку выравнивай, потихоньку, вот так, ну… Понял? – Это повторялось практически на каждом вылете. Но стоило едва-едва справиться с плевым заданием, как минуту спустя кабину опять оглашал инструкторский крик. – Да мать твою, простую вещь сделать не можешь! Давай снова, разворот с правым креном! Если облажаешься – высажу без парашюта! Ведь не первый курс же, стажер! Стыдоба-то какая!.. Щеки и уши Зинченко полыхали алыми пятнами крайнего стыда, но инструктор не унимался, продолжая справедливо позорить ученика: - А ведь говорили, лучший на курсе! Как тебя вообще к полетам-то допускать, Леонид Саввич? Вон, друзья твои сзади трясутся. Того гляди, весь самолет мне со страху загадят. Довези их живыми, слышишь? Понял меня? И так каждый гребаный день летной подготовки... Их смена, вторая по счету, пришлась на начало августа. Тренировки были настолько интенсивными, что пыль не успевала оседать на полосы и висела в душном воздухе аэродрома целыми днями. А полубессонные ночи под куполом звезд и вовсе стали мучением, грозя к осени превратить отличника-курсанта в жалкого неврастеника, неспособного управляться со штурвалом. Леонид Саввич старался не вспоминать тот год, то раскатанное поле учебного аэродрома, слыхом не слыхавшее про бетонные полосы или разметку ВПП и те горячечные сумбурные чувства, приносящие больше стыда, чем удовольствия. Тогда ему лишь чудом удалось взять себя в руки, и он искренне не желал Гущину похожих метаний. Всколыхнувшаяся память, как всегда, оставила горькое послевкусие муторного сожаления и чувства вины. Захотелось стряхнуть их, избавиться полностью и никогда больше не ворошить, как картонку с письмами от когда-то близкого, но давно потерянного друга. Зинченко несколько раз с усилием провел ладонями по лицу, невольно ощущая, как горят щеки даже четверть века спустя. Надо же было стать таким идиотом? Придумать себе глупую, бессмысленную, никому не нужную влюбленность. Едва не похоронить из-за нее блестящий летный аттестат. Несколько лет потом носить под ребрами мучительную щемящую царапину, о которой и не рассказать никому толком… Надо же было таким идиотом остаться. Не вымытые после массажа руки отдавали пряным маслом и еще сильнее – разогретой докрасна кожей. Потом. Жаром сильного молодого тела… Удушающий коктейль, опрокинувший в тот невозможный август. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором сами собой нарисовались коротко стриженный затылок, крепкая шея и широкие плечи, вздрагивающие под пальцами. И сам Зинченко настолько близко, чтобы впитывать смешанный аромат пота и пряностей прямо с обжигающей кожи. Куда ближе, чем был несколько минут назад в комнате стажера. Вплотную. Как если бы… Жгучий стыд оборвал неуместные, ненужные образы и пулей погнал командира в ванную. Требовалось как можно быстрее смыть с себя любые посторонние запахи. Желательно – вместе с преступными мыслями. Леонид до упора вывернул кран холодной воды и принялся с остервенением намыливать руки. Пальцы, ладони, предплечья… Брызги воды летели на грудь, пятнали футболку, ледяными струями стекали по коже, заставляя летчика морщиться и вздрагивать, но КВС не останавливался. Он раз за разом выдавливал из дозатора пахшее синтетическим арбузом мыло, пока не понял, что этого недостаточно. Тогда в ход пошел кусок хозяйственного, которое пилоты изредка использовали для стирки. Леонид тщательно оттер скользким бруском лицо и шею. Стянул промокшую насквозь футболку и, надраив ее, принялся ожесточенно отмываться ледяной мыльной тряпкой. Только тогда его, кажется, отпустило. Он тяжело опустился на бортик чугунной ванны и бессильно уронил голову на ладони, запоздало устыдившись собственной импульсивности. Что он тут устроил? Каких призраков испугался? Разбираясь в себе, пилот не сразу заметил вибрацию телефона на дне кармана домашних брюк. А когда неловкими пальцами все-таки извлек мобильник, то еще несколько секунд не принимал вызов, унимая зашкаливающее сердцебиение. Вот как после такого не верить в женскую интуицию? - Жужик, ты что там устроил?! – сразу с повышенной ноты вступил голос теперь уже бывшей жены. Хотя в этот момент Леонид Саввич даже готов был с ней согласиться – действительно, устроил какое-то позорное непотребство. Откуда только она узнала? - Ир, ты о чем? – Как любой много лет женатый мужчина, командир на всякий случай уточнил, сверяясь с длиннющим списком возможных прегрешений. - Как ты мог вчера бросить ребенка одного? Лёнь, я тебя спрашиваю, почему ты его там оставил? Не можешь сыну раз в месяц полдня выделить?! Внутренние противоречия командира сейчас были гораздо острее вечных обид Ирины, поэтому сил на какие-то осмысленные оправдания у Зинченко попросту не нашлось. Скандалить не хотелось. Любые слова в собственную защиту только убедили бы жену в ее правоте. Так что Леонид лишь вяло отмахнулся: - Нашла ребенка. Ему восемнадцать на днях исполнится. Раз он туда как-то приехал, то нет большой проблемы самому же и добраться до дома. Однако ожидаемой взбучки не последовало. Напротив, Ира на удивление покладисто согласилась. Ох, не к добру... - Ну, тоже верно. Хорошо, что ты вспомнил про день рождения. Я, в общем, потому и звоню. Валерка тут себе подарок присмотрел… Дорогой, конечно. Но совершеннолетие-то раз в жизни бывает. Вот, может, если все скинемся… Я уже и маме твоей позвонила. И дяде Славе. Никто не против. Что скажешь, Жужик? Вручим деньгами? - Я подарок уже приготовил, – не покривил душой командир, который заранее позаботился о том, чтобы вручить сыну на восемнадцатилетие по-настоящему стоящую вещь. Еще его детям послужит… - Да знаю я тебя! Очередную реликвию подсунешь под соусом семейной легенды? Что хоть на этот раз? Похожие разговоры в разных вариациях повторялись практически перед каждым праздником. Тема была до тошноты заезженной. Но ни один из родителей не хотел мириться с позицией оппонента. Леонид Саввич искренне не считал деньги подарком. Ирина не понимала его вечного желания передать сыну что-то из родового наследия. Ведь Валерку с его модными современными увлечениями мало интересовали раритеты и истории, с ними связанные. - Я часы отцовские в ремонт отдавал. Помнишь? Ходят, как новые, лучше швейцарских. Мастер их почистил, отполировал... Браслет поменяли. Будут отлично смотреться – всем друзьям на зависть. Ирина только вздохнула. Она понимала – бесполезно доказывать, что дедовский хронометр, пусть даже наградной, в молодежной среде никак не может стать предметом чьей-то зависти. В некоторых вопросах Зинченко был уперт, как стадо баранов. Поэтому она постаралась, по возможности, перевести тему разговора. - Валера праздник на 16-ое число назначил. Вечером соберемся. Ты уж постарайся подгадать с расписанием, поменяйся с кем-нибудь. Один-то вечер в году можно выделить… И Гущина не забудь заранее предупредить. Валерка просил ему передать, сам не успел вчера. Ты же опять не дал ребятам нормально пообщаться! А зря! Алексей такой хороший мальчик! Выслушивать про «хорошего мальчика Алексея» Леонид Саввич категорически не собирался. Воспоминания, и на этот раз не давнишние, а совсем свежие, утренние, снова запылали перед глазами. Зинченко невольно поморщился и отозвался резче, чем планировал: - Скажу. Все. Поговорим ближе к делу, – и отключился. Командиру срочно требовалось придумать, чем заняться до ночи, которую он сам себе организовал в обществе Гущина и еще одного «хорошего мальчика» – Сазонова. И это время следовало провести так, чтобы к вечеру не осталось никаких посторонних эмоций. Задачка была непростой.