Особенности совместного проживания

На следующий день Гущин смог разлепить глаза только за полдень. В горле неприятно першило. Возможно, виной тому была начинающаяся простуда. Но, вероятнее, причиной послужили непривычно крепкие сигареты, которые Алексей в каком-то ребяческом порыве решился разделить с командиром. На онемевшем языке до сих пор чувствовался их хинно-горький привкус, слюна казалась вязкой, губы пересохли, словно с похмелья. И вроде выкурили-то всего по одной, но и этого хватило, чтобы очнуться с ощущением пепла, плотной коркой осевшего на нёбе. Перед самым пробуждением пришел уже знакомый вулканический сон. Подкормленный запахом дыма, он разыгрался с удвоенной силой и переродился в нешуточный кошмар. Приступ паники давил на горло жадной ладонью, спросонок Лешка почти поверил, что его комната горит. Старые, местами зажелтевшие обои лизали языки пламени, рассохшаяся мебель с треском распадалась под напором огня, волна жара поднимала к потолку столбы сажи… Зрелище, бодрящее не хуже ушата со льдом. Продышавшись, Гущин обнаружил стакан воды на тумбочке рядом с собой и осушил его почти залпом. Похоже, беспокойный сон второго пилота не остался незамеченным… Хотя он не слышал, как и когда командир заходил к нему в комнату. За исключением этой мелкой детали, ничто больше не указывало на пребывание соседа в квартире. Похоже, Леонид Саввич по обыкновению испарился, не оставив записки или других намеков на свои сегодняшние планы. Конечно, глупо было рассчитывать, что после внезапных ночных откровений он станет более… контактным. До последних дней летчики не особо интересовались жизнью и расписанием друг друга. Их разговор в машине около дома вообще казался фантазией, рожденной полусонным воображением. У Алексея не было никаких оснований всерьез надеяться, что командир станет отвечать на вопросы о семье. И все-таки КВС его не послал. Не замкнулся в себе. Не отшил непутевого надоедливого мальчишку, с которым устал возиться. Это… обнадеживало. Однако не стоило пока радоваться и ставить себе зарубку на приклад. Зинченко не отталкивал его принципиально, но тщательно выдерживал дистанцию, меняя направление движения по своему усмотрению. Непредсказуем, как шквальный ветер. Одно только предложение погонять на бипланах чего стоило! Лешка часто ловил себя на мысли о том, что совсем не знает гражданской жизни. Он пробовал советоваться с Сашей, осторожно поднимал эту тему в редких беседах с отцом, но неизменно напарывался на один и тот же упрек, легко читаемый по ответным взглядам: «ну так учись!». И он сидел в Интернете, смотрел телевизор, выбирался на улицу, иногда просто для того, чтобы понаблюдать за людьми вокруг. Но ничто не давало ему прочной связи с реальностью, за которую стоило бы держаться. Проведя почти десять лет на разнообразных режимных объектах, Гущин отвык от мира за пределами стен гарнизона. Сейчас его территория понемногу разрослась до огромного московского аэропорта, но весь круг общения по-прежнему ограничивался пилотской братией. Он осознавал, что сам установил эти защитные границы, но попросту не знал, как их преодолеть. В своей внутренней изоляции он походил на эмигранта, вернувшегося на родину после долгого отсутствия. Ни современного сленга, ни актуальных тем для разговоров, ни понимания чужих шуток. Поэтому за любые попытки Леонида Саввича вытащить бывшего стажера в жизнь по ту сторону чистой зоны аэропорта он хватался, как за спасительную соломинку. КВС (пусть даже разведенный, как оказалось) был тем самым мостом, через который Гущин налаживал контакт с окружающим, повседневным миром. Вторым таким человеком внезапно стал до зубовного скрежета правильный Сазонов. И терять эту соткавшуюся ниточку из-за того, что друг заморочился какой-то глупостью, Лешке категорически не хотелось. Нужно было объясниться. Поэтому отмывшись под душем и соскребя с подбородка колючую щетину, Гущин первым делом решил набрать Мишкин номер. Пользуясь отсутствием соседа, летчик не стал возиться с полотенцем и прошлепал к себе в комнату нагишом, без всякого стеснения. Ему всегда нравилось ощущение воды, постепенно подсыхающей на голой коже, а уж о том, чтобы пользоваться феном он вообще не задумывался. Волосы и сами высохнут, куда ж им деться? Казарменные порядки весьма своеобразно повлияли на Лешкины представления о приличиях. Например, общая душевая, не разделенная даже перегородками, быстро отшибала ненужную стыдливость. И второго пилота временами искренне забавляла привычка командира выходить из ванной не иначе, как при полном параде – в домашних брюках и неизменных белых футболках. Хотя, чего бы стесняться двум мужикам? Верный этой идее, да к тому же занятый разговором, Гущин и не подумал одеться, когда краем уха уловил шум у входа в квартиру. Верхом его деликатности была попытка ногой притворить дверь в комнату, чтобы не смутить вернувшегося Зинченко. Правда, не рассчитав усилий, Лешка пнул ее слишком сильно. Отскочив от косяка, мстительная деревяшка едва не дала нахалу сдачи. Пришлось резво отпрыгнуть, чтобы увернуться. Как назло, именно в этот момент из-за поворота коридора появился Леонид Саввич. Скорее всего, он рассчитывал застать бывшего стажера еще спящим, а никак не скачущим по комнате в чем мать родила. Алексей прижимал к уху телефон и продолжал увлеченно переругиваться с упрямым Сазоновым: - Короче, я приеду минут через сорок. И ты мне все объяснишь, если зубы в челюсти не жмут! Сказать, что представившаяся картина обескуражила КВС, это все равно, что назвать полностью разобранный самолет слегка неготовым к взлету. Выражение лица, с которым он уставился на Гущина, не поддавалось цензурной расшифровке. Против воли Лешке стало неловко, жаркий румянец выступил на щеках. На него будто опрокинули ведро густой горячей смолы цвета командирских зрачков. Но, здраво рассудив, что, прикрывая руками пах, он будет выглядеть еще нелепей, второй пилот остался стоять столбом. Он смотрел в ответ на Зинченко, замершего в дверях. Ситуация казалась нелепой, но вовсе не смешной. Ощущение было странным. Чужие глаза не прыгали по его телу бессистемно, а планомерно ощупывали всю фигуру, спускаясь по четкой заданной траектории: с лица на шею, грудь, живот и ниже, до самого пола. Лешке показалось, что даже его ступни подверглись обстоятельному и пристрастному изучению, прежде чем Леонид Саввич опомнился. Командир вернулся взглядом к растерянной гущинской физиономии. Он не произнес ни слова, только разглядывал – внимательно, словно оценивающе. И с каждым ударом сердца от его гнетущего взора становилось все неуютнее. Когда Зинченко переступил порог, Алексей напрочь забыл, как и зачем нужно дышать. Он замер в неудобной, шаткой позе, не слыша Сазонова, все еще что-то объясняющего в трубку. Внимание полностью сконцентрировалось на приближающемся командире… Который не сделал вглубь комнаты и двух шагов. КВС дотянулся до дверной ручки, почему-то не с первой попытки ухватил ее пальцами и также молча вышел, плотно притворив дверь за своей спиной. Только тогда Гущин почувствовал, что снова может вдохнуть. Донельзя взволнованный, он понял – легче пробежать без штанов по набитому людьми стадиону, чем еще раз оказаться вот так неприкрытым перед Зинченко, который глазами будто соскребал с него кожуру. - Ты там живой вообще? – ехидно поинтересовался Мишка у выпавшего из разговора Алексея. - Аха… Да. Да-да. Диктуй адрес, я приеду. На всякий случай Гущин отыскал карандаш и старательно вывел озвученные название улицы и номер дома на первой попавшейся бумажке. Собственной памяти сейчас он не решался доверять – его путанные мысли были слишком далеко. Несколько раз даже пришлось переспрашивать проклятые цифры, разница между 37 и 146 вдруг показалась до смешного несущественной. Сазонов быстро сориентировался, что Лешка где-то витает, и плюнул на безуспешные попытки объяснения маршрута: - Короче, я встречу тебя у выхода из метро. - Хорошо. Тогда до встречи. - Да, давай. Наконец-то телефон замолчал, давая Алексею возможность собрать воедино обрывки расплывающейся реальности. Впрочем, когда он благополучно пришел в себя и рискнул высунуться из комнаты, Зинченко опять пропал. Гущин заглянул даже в его комнату, чего обычно избегал, считая командирское жилище вроде как суверенным государством на территории их квартиры. Но КВС совершенно точно уехал. Свидетельством того, что его неожиданное появление Лешке не примерещилась, были только пакеты с продуктами, возвышающиеся на кухонном столе. Зинченко оставил их, не разложив по полкам холодильника, чего за ним прежде не водилось. Похоже, он отчаянно торопился… Мишка его действительно ждал. Нет, он не стоял, прислонившись к какому-нибудь киоску, не играл в телефонную игрушку, не курил, коротая время, как любой другой нормальный человек. Сазонов изображал статую «Ожидание. День пятый.», равнодушно скользя глазами по толпе прохожих, вываливающихся из подземки. Людской поток расступался, обходя его. Никто не пытался толкнуть пилота, наступить ему на ногу или наехать на него чемоданом. Гущин невольно позавидовал, вспомнив свою первую поездку на метро после возвращения в Столицу. Тогда казалось, что все вокруг состоит из непрерывно двигающихся локтей, коленок, углов, сумок и багажных тележек, решивших перемолоть его на фарш. Пришлось заново привыкать к убийственному темпу жизни и зашкаливающей плотности населения, абсолютно равнодушного к окружающим. Сазонов же отвоевывал нужную территорию без боя – такому хотелось научиться. - Привет! Давно ждешь? – Лешка кое-как пригладил волосы, и максимально дружелюбно улыбнулся, сглаживая резкость последнего звонка. Вытащить Михаила на эту встречу оказалось не легче, чем крота из норы. Вопреки первому враждебному впечатлению, Мишка нравился Гущину. Он был серьезным, обстоятельным, четким и пусть временами занудным, но по-настоящему добросовестным. Признав это очевидным достоинством, бывший стажер почти решил, что Сазонов идеально подходит на роль нового напарника для Леонида Саввича. Но отказ от совместной тренировки оставил после себя очень нехорошее ощущение. Отчего-то прямолинейный, как летящий лом, Михаил на сей раз жутко темнил. Поэтому Алексей, привыкший доверять своей интуиции, решил разобраться, в чем дело. - Ты вовремя. Это я заранее вышел, чтобы не пропустить. Они обменялись рукопожатиями, и Сазонов повел его к своему дому через дворы и уютные тихие улочки. Уже на третьем повороте Лешка признал, что сам в жизни не отыскал бы дорогу. А на пятом заметил окруженный невысокой оградой парк, заросший кленами и вездесущими тополями, рассыпающими вокруг июньский снег. Решив, что в гостях он еще насидится, а вот хорошую погоду надо умудриться поймать, Гущин предложил поменять их планы. Поэтому они с комфортом устроились на чахлом от жары газоне, потягивая минералку, которую единогласно предпочли пиву. - О чем ты хотел поговорить? – Сазонов первым нарушил затянувшееся молчание и сразу перешел к делу, не размениваясь на пустую болтовню. - Решил узнать, почему ты с нами не поехал, – Лешка сорвал зеленую травинку и отправил ее в рот, щурясь на разыгравшееся солнце. Со стороны оба летчика казались праздными отдыхающими, блаженно бездельничающими посреди тягучего сонного дня. Но стоило приблизиться, как становилось очевидным накопившееся между ними напряжение, вместе с подживающими синяками. Оба заметно нервничали и не знали, чего ожидать друг от друга и от предстоящей беседы. - Я ведь понял, что дело не в твоих внезапно появившихся «делах». Не держи меня за дурака. - И не думал. - Тогда объяснись. С чего ты почувствовал себя «третьим лишним»? – Гущин не хотел наседать на друга, но и особой дипломатичностью он тоже никогда не отличался. Плюс был слегка на взводе после непонятной немой сцены, приключившейся дома. – Помнится, в драку с Андрюхой ты встрял, хоть не просили. А тут чего? - Это – другое дело, – отчего-то смутился всегда спокойный стажер. - Из-за командира? – наобум спросил Гущин, и, судя по всему, угодил точно в яблочко. Сазонов вздрогнул. Помедлил. Осторожно кивнул. Лешка не торопил, дожидаясь внятного ответа. Когда пауза изрядно затянулась, Мишка нехотя пояснил: - Из-за вас обоих. - А что с нами не так? – Опешил второй пилот, совсем не ожидавший, что Сазонов до кучи приплетет его к какой-то своей мифической проблеме. - Да все в порядке. Правда. Просто… – Стажер окончательно скис, откровения давались ему предельно нелегко. Теперь он выглядел таким же потерянным, как в день драки, когда пришел со странными извинениями. – Не все могут вот так… - «Вот так» – что? – Не утерпел Алексей, для которого неторопливые задушевные разговоры тоже всегда становились испытанием. - Открыто проявлять свои чувства! – выпалил скороговоркой Михаил и с вызовом глянул на изумленного Гущина. Кажется, Лешке удалось точно передать выражение лица, с которым на него самого сегодня смотрел Зинченко. Только во взгляде Леонида Саввича было что-то еще… И, как ни странно, именно туманная Мишкина фраза неожиданно позволила Алексею увидеть все обстоятельства совсем под другим углом. С позиции стороннего наблюдателя. Да ладно?!