Особенности совместного проживания

Низкое вечернее солнце мягко просвечивало сквозь кроны деревьев, едва ощутимо грело плечи и затылок. Лешка не торопился выбираться обратно к цивилизации, наматывая круги по парку, хотя с Сазоновым они разошлись больше часа назад. После напряженной беседы приглашения зайти в гости не последовало. Скорее всего, Гущин и сам не согласился бы никуда идти. Хотелось побыть одному и подумать, что, говоря по совести, случалось со вторым пилотом не так уж часто. По своему темпераменту он больше был склонен к деятельной импровизации, чем к долгой подготовке и рефлексии. Поэтому с трудом переборол желание по окончании непростого разговора бежать домой и экстренно принимать меры. Сложно с ходу сообразить, какие именно. Но чутье подсказывало: напортачить в этой ситуации – раз плюнуть, а вот вернуть потом все на круги своя – уже вряд ли удастся. И, чтобы не пороть горячку, Гущин старательно «выгуливал» собственную неуемную энергию. Благо, на ходу ему дышалось и размышлялось существенно легче. Тем более что новых поводов для размышлений ему хватало… - Какие, к дьяволу, чувства? Ты хочешь сказать, будто мы… - Нет, не хочу, – Сазонов примирительно поднял руки. В его взгляде все еще читался вызов пополам со смущением, но преобладающая эмоция не выделялась однозначно. Казалось, он единовременно и провоцировал Гущина, и сам тушевался от своей подначки. - Тогда зачем опять на драку нарываешься? Что, отдыхать понравилось? – кипятился Лешка. Михаил усмехнулся в ответ настолько знакомой командирской усмешкой, что Алексей едва не взорвался. Чего в нем не побудили даже оскорбительные предположения друга. - Дай мне объяснить, окей? Раз уж сам спросил. Заметь, это ведь не я к тебе с расспросами прицепился, – возражение было справедливым, но намеченное обсуждение тотально не задалось. Второй пилот серьезно сомневался, что ему стоило слушать сазоновские соображения. - Вы с Леонидом Саввичем… – Новый заход на крыло тоже оказался неудачным. Выбитый из колеи сумбурным началом, Гущин не хотел, чтобы Мишка вообще упоминал их с Зинченко вместе. Вне зависимости от контекста. Он жестом остановил друга и запустил пальцы обеих рук в волосы, разлохматив остатки прически. С неожиданной тоской подумал, что не отказался бы от еще одной командирской сигареты. Даже рискуя проснуться после от новой угарной волны кошмаров. - Хорошо. Извини, – кажется, стажер понял Лешкину реакцию, поэтому дальше слова стал подбирать гораздо аккуратнее. И, соответственно, медленнее. Так что монолог его получился затянутым, но уверенно-весомым. - Существует четкая разница между разными типами мышления, – издалека завел Михаил. – Вот как у летчиков: один набирает опыт эмпирически, методом проб и ошибок; другой пытается подобрать под каждый конкретный случай заранее изученные формулы и коэффициенты; третий любые ситуации анализирует ассоциативно; четвертый… четвертому просто дано летать от бога. Как тебе, например. И не спорь! – Теперь уже Сазонов перебил собирающегося возразить Алексея, и продолжил после небольшой паузы. - Леонид Саввич, скорее всего, относится к логическому типу. Помнишь, как он вдумчиво и тщательно анализирует авиационные происшествия? Ищет причины, пытается выстроить цепочки последовательностей: как развивалась проблема, что послужило катализатором… Поэтому мне, в отличие от тебя, с ним просто работается – мы смотрим в одном направлении. Зато в жизни отталкиваемся друг от друга, будто магниты с одинаковыми полюсами. Отчасти потому, что я привык смотреть на любую ситуацию в той же манере, как он на авиакатастрофы. А для командира это сугубо рабочий вопрос… - Все-таки к чему ты клонишь? Типа… противоположности притягиваются? – Поток пространных рассуждений начал всерьез утомлять Гущина. Он-то надеялся услышать прямой и понятный ответ. А вместо этого нарвался на ликбез по пилотской психологии. - Мимо, – Мишка уже откровенно смеялся, чувствуя нетерпеливое, с оттенком агрессии, любопытство товарища. – Я пытаюсь тебе объяснить, что в любом конфликте, в любом разговоре, я обращаю внимание не только на отдельные слова или жесты, а на совокупность всех факторов. Стараюсь представить полную картину возможного развития событий. Докопаться до истоков того почему, например, ты сейчас сидишь, как на иголках. И тяжело решаешь, стоит ли начать обижаться… - Уже почти решил, – созвучным смехом отозвался Лешка. – Давай ближе к делу. Я из твоих слов так и не понял, с чего ты ляпнул про чувства. И почему вообразил себя лишним? - Это ведь просто, – Мишка выдержал очередную четко отмеренную драматическую паузу. – Ты же ревнуешь командира ко всем. В первую очередь, ко мне. Даже сейчас, – Сазонов подкрепил достоверность собственных догадок, кивнув на сжавшиеся при упоминании ревности Лешкины кулаки. – Так зачем лишний раз провоцировать? - Миш, ты головой ударился. Чтобы я Зинченко… - Да перестань! – внезапно вспылил стажер. – Что за детский сад-то, в самом деле? Ревновать можно не только влюбившись. Когда я говорил про чувства, то имел в виду не секс и пресловутую романтику. Что ты все сводишь на примитивный уровень, где нет места эмоциям, сложнее «люблю/бесит»? Жизнь далеко не так однозначна… Или у тебя все именно так? Предельно упрощенно? Неожиданно к месту вспомнилась Саша. Вот уж к кому Лешкино отношение началось с «предельно упрощенного», по выражению психолуха Сазонова, а закончилось… Да не заканчивалось оно, по сути. Это их общение в последнее время сошло на нет, а чувства-то никуда не делись. Лишь стали из двумерных более объемными и запутанными. Может, была какая-то правда в Мишкиных словах. Но с Кузьминой все казалось куда понятнее и адекватнее. А вот что этот зануда подразумевал под их с командиром «чувствами»? - Я Леонида Саввича уважаю, – осторожно, словно нащупывая почву под болотной ряской, заметил второй пилот. - И только? - Нет, конечно. Но ничего такого, что ты себе придумал. - Гущин… – Мишка обреченно вздохнул. – Я же пытался объяснить! Если бы я придумывал, то опираясь только на ваши дурацкие фразочки о совместной жизни, такую бы легенду вывел… Все стюардессы в компании от умиления горючими слезами умоются! А я тут сижу и тебе, дубине, на пальцах объясняю, что не считаю вас любовниками. Опять, чтоб его! Даже в ключе отрицания слышать такое Лешке было неприятно. Противно. И неловко, неясно отчего. Он встал с газона и сделал несколько шагов, разгоняя кровь. Успокаивая очередное желание послать Сазонова куда подальше. Для вспыльчивого второго пилота это стало значительным успехом в самообладании. Разговор шел туго, но обрывать его ссорой или стратегическим отступлением Гущин пока упорно не желал. Одна из сторон сложной гражданской социализации, с которой он не мог справиться сам, сейчас как раз маячила перед Лешкой в полный рост. На работе никому не было дела до внутренней начинки из настроений и эмоций сослуживцев. Походя, конечно, отмечалось, что кто-то встал не с той ноги или вернулся с выходных на подъеме. Но замотанных пилотов не интересовали тонкости душевных переливов товарищей. Речи не шло, чтобы устраивать вот такие посиделки с лирическим мозгоебом. В значительной мере, именно это загубило его недолгий роман с Сашей. Неумение одного говорить и слушать. И нежелание второй ждать, пока первый решит научиться… - Хорошо, убедил. Но о какой тогда ревности ты говоришь? Если, по твоему собственному разумению, без любви? – Лешка стоял, сунув руки в карманы, нависая над сидящим Сазоновым. И говорил больше ему в макушку, чем в лицо. У такого положения были свои плюсы. Кажется, им обоим не хотелось пересекаться глазами. - Почему – без? Гущин, ты про братскую дружбу часто слышал? Или про родительскую привязанность? Нет, наверное… Согласись, даже звучит странно. А вот про любовь такую говорят. И никому не приходит в голову вскидываться ошпаренным или бросаться с кулаками, как ты на меня только что собирался. Но стоит обмолвиться, что мужчины могут любить друг друга, и бурление гей-паранойи идет по всем фронтам. Люди, действительно, привыкли раскладывать мир на черное и белое. Искать плотские подтексты. Если любят, значат, непременно спят вместе. Словно кроме секса у этого чувства не бывает других проявлений. Вымарали из учебников. Забыли за ненадобностью… – Мишка говорил негромко, размеренно, но проникновенно-горько. Затрагивая что-то свое, сугубо личное. Это не укрылось даже от не слишком чуткого к чужим переживаниям Гущина. И, хотя сазоновские слова звучали в большей степени обращенными внутрь, чем предназначенными для ушей второго пилота, Лешка слушал. Удивляясь головокружительной откровенности и внезапной беззащитности друга, в одночасье растерявшего образ закрытого и сдержанного летчика. - Леонид Саввич тебе не друг, Леш. И не будет никогда, – опомнившись, вернулся к непосредственной теме Михаил. – Его восприятие тебя на порядок сложнее… Думаю, он способен тебя любить. Не по-отцовски и не общепорицаемо. А именно так, как ты в него влюблен. Понимаешь? В этот раз Лешка не стал брыкаться. Его изумляло, откуда в уравновешенном и четком Сазонове столько тоски, какого-то застарелого отчаянья. Мысли сместились в иную плоскость, поток сознания друга занимал сильнее, чем новость о его, Алексея Гущина, влюбленности в своего бывшего командира. - Знаешь, он ведь часто тебя зовет, когда мы вместе летаем. - Что значит, «зовет»? – растерялся второй пилот, опять присаживаясь рядом. - В рейсах он иногда забывается. Когда сложные условия и нужна повышенная концентрация внимания. Весь сосредотачивается на приборах или на связи с диспетчером. Тогда нет-нет, да и проскакивает: «Следи за скоростью, стажер». Или: «Проверь обороты, стажер». Хотя ко мне самому он никогда не обращается «стажер» и на «ты». Смекаешь? Видимо, не вакантно это место после тебя, Гущин. Так что отличить легко… Оказалось, что подобных мелких штрихов в копилке Сазонова хватало с избытком. Они проговорили еще долго. Алексей всерьез озадачился, почему раньше в их общении Мишка старательно сруливал с любых упоминаний о Зинченко. Сейчас его словно прорвало. И исподволь Алексей готов был признать, что выводы из наблюдений Михаила отчасти похожи на правду. Сам он никогда не обращал внимания на то, во сколько и как командир заходит в кабину. Где привык делать передышки, как проводит время между рейсами… Но, слушая Сазонова, второй пилот легко восстанавливал в памяти эти многочисленные детали, узнавая знакомые повадки. Обходились без прямого наименования – объект разговора без проблем угадывался по одному Мишкиному копированию интонаций командирского голоса. С каждым выявленным (даже не сложенным!) фрагментом головоломки Лешке становилось все труднее поддерживать беседу. Будто кто-то чужой вклинился в его жизнь и придирчиво препарировал вещи, относившиеся Гущиным к разряду неприкосновенных. Некто чужой копался в том, что пилот считал только своим и, в какой-то мере, интимным. - Убедился? – Подытожил Мишка лекторским тоном, которым он вещал про типы мышления. – Ты уже готов меня на кровавые лоскутки пустить. А я, заметь, даже не коснулся ничего по-настоящему личного. Просто поделился житейскими бытовыми мелочами. Лешка был вынужден согласиться. - А теперь представь, что я бы ошивался рядом несколько часов вашего летного времени, до которого вы оба жадные, как наркоманы до дозы. Нравится? Вряд ли. На меня пришлось бы отвлекаться, на вопросы мои отвечать и вообще… Не знаю, как ты, а я не хочу становиться между двумя одержимыми. И непонятно, чем больше – полетами или друг другом. После такого перейти на дружескую болтовню уже не получилось. Перегруженный информацией гущинский мозг отказывался реагировать на что-то постороннее. До метро Сазонов провожать его не стал – они разошлись там же, в парке. Пожали руки на прощанье и разбежались без оглядки. Алексей сам не смотрел назад и был уверен, что Михаилу также не терпелось оказаться подальше от второго пилота. Встреча вымотала обоих. Поэтому подавив первый порыв немедленно поговорить с Леонидом Саввичем, Лешка остался проветрить мысли и прогуляться. Из парка он выходил уже в сумерках, а к дому добрался и вовсе в темноте. Предприимчивые продавщицы ближайшего магазина из-под полы продали ему бутылку коньяка, заранее пробитую до наступления «комендантского часа трезвости». Поэтому в квартиру он поднимался во всеоружии. Идея обсудить все с Зинченко плотно оккупировала сознание. Но делать это на трезвую голову второй пилот почему-то не отваживался.