Особенности совместного проживания

После разговора с Шестаковым звон накрученных нервов Зинченко далеко не сразу вернулся к привычно-размеренному гулу двигателей. Но, постепенно, многолетние рефлексы и рутинная работа помогли КВС привести мысли в порядок. В текучке предполетной подготовки жизнь снова стала если не хороша, то вполне терпима. И так каждый раз, когда летчик сталкивался на земле с человеческой тупостью или несправедливостью, которую он не мог побороть. Его ободряло даже ожидание неба. А с высоты все смотрелось совсем иначе, как через призму взгляда словно бы другого человека. Не имеющего права растрачиваться на человеческие слабости, вроде вспышек гнева и жевания соплей… Более рассудительного и честного, в том числе – по отношению к себе. Умеющего быстро сориентироваться в стремительном потоке жизни и вырулить к правильным решениям. Поэтому вечерний разворотный рейс, предстоявший им с Романовым, оказался как раз кстати. Такие полеты всегда представлялись командиру чем-то средним между пит-стопом в гонке Формулы-1 и уборкой разгромленной квартиры за полчаса до нежданного возвращения родителей. Все операции приходилось выполнять четко и слаженно, в одно касание. Любая проволочка грозила неизбежной задержкой обратного вылета. Виктор, разумеется, тоже понимал серьезность ситуации, поэтому держался сухо и подчеркнуто профессионально. Лишь когда они, возвращаясь, включили автопилот на наборе высоты, он отпустил пару комментариев, демонстрируя до зубовного скрежета непростой характер. Но Зинченко казалось, что напарник ведет себя так уже больше по инерции, чем из искреннего желания досадить. Делать свою работу Романов больше не мешал. А под конец рейса и вовсе удивил. - Какой-то вы сегодня задумчивый… – Виктор неожиданно решил проявить участие. Видимо, беседа с директором «Пегаса» настолько выбила Леонида из колеи, что это оставалось заметным спустя столько времени. – Нездоровится? - Все нормально. Начальство вызывало днем. - Из-за Гущина? – весьма точно определил действующий командир. Нехорошее подозрение ржавой пилой резануло по ребрам. Вот вам и «нет сплетников в коллективе». Не хватало еще узнать, что гнусные предположения успели расползтись по всей компании и уже дошли до Романовских ушей. Но, без труда подавив волнение, Зинченко отозвался на удивление ровно: - Нет, по другому вопросу. Подробности напарник выпытывать не стал. Дальше они общались только в соответствии с протокольной частью. В остальном рейс задался: посадка была поздней, но погода в Москве стояла хорошая, полоса их ждала сухая, фары светили ярко, осевая линия на бетонке ровно горела. По сути, если бы не шестаковские инсинуации, Леонид признал бы этот день одним из самых удачных за время внеплановой замены Гущина. Но, чем ближе они подруливали ко внуковским телетрапам, тем отчетливее проступала необходимость возвращения домой и пересечения с бывшим стажером. Вопреки ожиданиям, ни одной годной идеи о том, как вести себя в сложившихся условиях, у командира не возникло. Он даже не мог решить, стоит ли ставить Лешку в известность о грязных подозрениях начальства или блаженное неведение снова окажется предпочтительнее. Пока Зинченко маялся сомнениями и тянул время, над аэропортом прошел мелкий дождик, похожий на морось. Асфальт на парковке потемнел, но куцые облачка разошлись так же быстро, как налетели. Небо вновь стало чистым. И, наверное, засияло бы звездами, если бы не ярчайшее внуковское освещение. Оно убивало половину романтики, доступной пилотам сверху. Опять вернулось ощущение, что на земле многое измельчается или теряется вовсе. Будь его воля, Леонид Саввич предпочел бы вообще не приземляться, дозаправляясь в воздухе. Особенно теперь, когда никто не ждал его из рейса… Словно опровергая упадническое настроение, мобильник пискнул в кармане сигналом входящего сообщения. Значит, кому-то все же понадобился старый пилот. Может, правда, на работе что-то забыл… Смска была от Гущина. «Вас к ужину ждать?» Взглянув на часы, пилот убедился, что стрелки подбирались к одиннадцати вечера. Обычно в это время Лешка уже начинал клевать носом, валяясь у себя в комнате в обнимку с планшетом. Конечно, из-за частых перестроек расписания говорить о регулярном графике жизни не приходилось. Но Гущин явно относился к типу людей, которых в народе принято именовать «жаворонками». Поэтому столь поздняя трапеза вызывала некоторые вопросы. Не ждет же он его нарочно, в самом деле? Или все-таки? Возможно, тоже хочет поговорить после утреннего столкновения? Тогда вряд ли очередной «разбор полетов» пойдет на пользу аппетиту. С другой стороны, маленькое проявление заботы даже согревало. Хотя, после во всех отношениях неприятного общения с Шестаковым, Леонид Саввич взглянул на ставшую привычной обстановку под другим углом. И нехотя признал, что, задавшись целью, накопать можно многое. Они с Гущиным общались очень тесно. Практически по-семейному. И, поскольку не считали свою совместную жизнь поводом для нелепых подозрений, пилоты не пытались ничего скрывать или замалчивать. А вот стоило бы… Прокрутив в голове последние события и разговоры, Леонид понял, откуда у директора появились основания для домыслов. Значит, все-таки придется с Лешкой поговорить, чтобы впредь не давать пищи больному воображению окружающих. За себя-то Зинченко мог быть более-менее спокоен – ему не составляло труда держать язык за зубами. Но вот гущинская незамутненность вкупе с редкой способностью «сыпать перлами» порой шокировала даже хорошо с ним знакомого старшего пилота. Осталось придумать, как подступиться к скользкой теме. Леонид быстро набрал ответ: «Буду через 20 минут». И, подумав, послал вслед еще одно сообщение: «Нужно что-нибудь купить?». Убирая мобильник в карман, он невесело усмехнулся, осознав, что на автомате отправил Гущину классические смски из репертуара «для Ирины». Как правило, в обратку он получал список необходимых продуктов. Но их холодильник был под завязку загружен еще днем, до отъезда во Внуково. Поэтому Лешка ограничился смайликом и загадочной репликой: «Коньяк я уже купил». Похоже, стажер вооружился перед серьезным разговором. После выволочки за пьянку с Романовым накануне заселения, второй пилот не давал повода упрекнуть себя в слабости к горячительным напиткам. А тут вдруг сразу – коньяк. Тяжелая артиллерия. На душе погано заскребли кошки. Мысленно прикидывая, куда бы перевезти вещи, если придется спешно подыскивать новое жилье, Леонид не заметил, как добрался до дома. Самое главное, из-за чего загорелся сыр-бор? Подумаешь, застал Лешку голышом, что в этом такого? Раздолбай-Валерка и на более щекотливых моментах попадался, пока не научился запираться в ванной. Но, конечно, точно не стоило пялиться на стажера, жадно вылизывая глазами чужое тело. Как и уезжать, не попрощавшись. Тут уж Шестаков постарался – вызвал к себе. А Гущин все из комнаты не вылезал... Не ломиться же к нему было второй раз, верно? По сути конфуз не стоил выеденного яйца, но накрученный директорскими обвинениями, Зинченко заранее готовился к худшему варианту развития событий. Даже припомнил, где у него ключи от дачи. Благо – лето, не придется возиться с капризным отоплением и уборкой снега. Опять же, машину есть где поставить… Мобильник снова ожил. На экране высветилось лаконичное «Стажер», отчего-то так и не замененное на нормальные инициалы. Обычно в отношении списка контактов Зинченко был куда более обстоятельным. Но руки никак не доходили снять абонента с позиции, давно потерявшей свою актуальность. - Вы там не уснули? – Гущин начал говорить сразу, как только Леонид принял вызов, не дожидаясь отклика. - Сейчас буду. Уже подъезжаю… - Леонид Саввич… Я на вашу машину битых полчаса с балкона пялюсь. Может, спуститься, чем помочь? - Нет, иду, – недовольно буркнул командир, словно застигнутый на месте преступления. Выбравшись из машины, КВС бросил взгляд наверх и, действительно, увидел гущинский силуэт на фоне горящих окон. Второй пилот стоял, небрежно облокотившись на перила балкона и курил. В контражуре не разглядеть дыма, но жесты настолько характерны и знакомы, что Зинченко поморщился. Вот же черт! Сам вчера надоумил пацана. Ну не дурак ли? Нет бы чему хорошему научить… - Леонид Саввич, а куда вы утром умчались? Продукты бросили… Случилось что? – Лешка не выдержал, когда они уже убирали со стола. За едой не затрагивали «тему дня», ужин прошел в блаженном молчании. Но еще имел все шансы встать комом. Зинченко невольно улыбнулся – вот же Гущин… Прямолинеен и незамысловат, как летящий в лоб лапоть. - Шестаков выдернул. Он планирует новый борт взять в лизинг, позвал обсудить этот вопрос, – предельно правдивое и убедительное объяснение, но сколько же за ним недосказанности… - И? – кажется, Гущин не слишком впечатлился. - И заодно интересовался нашей работой на тренажерах, – старший пилот выбрал наиболее щадящую трактовку. - Запретил? – Лешка изо всех сил старался не выглядеть расстроенным. Впрочем, несчастные глаза его выдавали. Только коснулся хоть суррогата неба и снова – под замок. - Нет. Сказал, что по ночам мы можем заниматься, чем хотим… – наконец, ступил на опасную тропу Леонид. Он ожидал любой реакции в диапазоне от полного непонимания намека до удара в челюсть… Невозможный Гущин лишь рассмеялся. Преувеличенно громко, но от души. Изнемогая от хохота, он выдавил едва ли не сквозь слезы: - Во дает! Это жутко двусмысленно звучит. - Что тут смешного? – холодно осведомился командир, которого вся эта возня отнюдь не забавляла. - Похоже, он нас в чем-то не том подозревает, раз ляпнул такое. Хотя, может, мне уже просто мерещится после Сазонова. Час от часу не легче! Зинченко стало интересно, что успел наплести один идиот другому, раз даже Гущину начали чудиться намеки вокруг? - При чем тут Михаил? Лешка снова забулькал смехом, сбрасывая колоссальное внутреннее напряжение, которое Леонид до этого попросту не заметил. Слишком занят был собственными обидами и переживаниями, чтобы обратить внимание на нетипичное поведение второго пилота. А, если подумать, тот вряд ли бы стал совершать набеги на чужую заначку сигарет или оттягивать разговор с бывшим командиром, перед которым случайно посверкал голым задом. Для серьезного волнения и причина нужна посерьезнее. - Леонид Саввич, вы уж простите, но я коньяк все-таки достану. Не зря же добывал. Я сегодня на трезвую голову уже наслушался разного. Второй раз не потяну. Спасаясь от пытливого взгляда Зинченко, он загремел посудой в поисках подходящих бокалов. Повозился с закуской, взялся за бутылку псевдофранцузской «Эльбы», на деле произведенной одной из братских республик… И по нервному вздрагиванию плеч, по неловким жестам, по коротким отрывистым ругательствам, очнувшийся КВС сразу заметил – бывший стажер сейчас в таком же раздрае, как он сам после шестаковского разноса. - Алексей, дайте-ка я. Старший летчик перехватил неловкую попытку Гущина наполнить бокалы, попутно заливая стол. Легко отнял бутылку из его подрагивающих пальцев. Кивнул Лешке на его табуретку. А дальше дело пошло уже легче… Опыта совместных возлияний у них не имелось в принципе. Даже после Петропавловска никому из экипажа не пришло в голову собраться и отметить спасение. Слишком тяжело каждый переживал свои эмоции, чтобы рискнуть по пьяной лавочке выплеснуть их на товарищей. Потом, когда все немного улеглось, оба пилота почти потеряли друг друга из вида. А после достопамятного нагоняя за нетрезвый вид, Лешка вообще не заговаривал про алкоголь. Сам Леонид Саввич никогда не злоупотреблял спиртным. Он по опыту знал, до какой степени свинства может за короткое время скатиться человек, если отпустит тормоза, запивая проблемы. Это не сделало его убежденным трезвенником, но меру он выдерживал строго, хоть и пьянел медленно. Гущин же, как оказалось, пить не умел от слова «совсем»… После первого опрокинутого бокала (именно что «опрокинутого» – Зинченко и моргнуть не успел), Лешкины глаза подозрительно заблестели, но нервная скованность начала заметно отпускать. Видимо, он тоже это почувствовал, потому что смело потянулся за бутылкой, уже без опаски расплескать. Или просто наплевав на такую возможность. Его язык, в отличие от мозга, заработал свободнее: - Я к Мишке ездил поговорить про наши занятия. Он ведь не просто так отказался, а навоображал себе черт-те что… – начал делиться Лешка событиями прошедшего дня, активно прикладываясь ко второй порции. Очевидно, не только Леониду повезло нарваться на «доброжелателя». – Вот я и хотел разобраться. - Удалось? – полюбопытствовал командир, осторожно пригубив из своего бокала. - Не то слово! Еще много интересного узнал по ходу… – второй пилот снова сделал солидный глоток, но Зинченко и не подумал его остановить. – По его мнению, у нас с вами любовь! Гущин выдохнул последнюю фразу даже не поперхнувшись. Это изумило КВС сильнее, чем домыслы действующего стажера о личной жизни своего наставника. Алексей выглядел еще не настолько нетрезвым, чтобы не понимать, что и, главное, кому, он несет. Значит, он не только осмыслил это предположение, но и готовился поделиться им со вторым подозреваемым в порочащих связях. Бутылка коньяка служила тому отличным доказательством. Открытая позиция стажера в какой-то степени даже уязвила привыкшего к самодисциплине Зинченко. Выходит, получив примерно одинаковую наводку, они среагировали совершенно по-разному. КВС – раздражением и злостью. А второй пилот – смехом и попыткой обсудить. Вот и думай потом, кто взрослее и лучше держит себя в руках? - Неожиданное заключение, – максимально нейтрально ответил командир. – Но вы как-то очень спокойно его воспринимаете. - Я просто устал психовать, – честно сознался Лешка. – Поначалу бесился, да. Не знал, как вас дождаться. Накручивал себя… И много думал о Мишкиных словах. Он так убедительно все расписывал, вы бы слышали! Гущин разделался со вторым бокалом и плеснул себе еще. - А тут вы с шестаковским благословением! Вот меня и прорвало. Смех снова сотряс маленькую кухню. На этот раз смеялись уже оба. Гущин – открыто и искренне. Зинченко – словно над черной комедией, в которой оказался вдруг одним из ключевых персонажей. Правда, последствия у ситуации могли оказаться совсем не смешными. Пора было поразмыслить над стратегией поведения. КВС подлил себе тоже и поинтересовался с кривой улыбкой: - Ну что, Ромео? Как будем выкручиваться?