Особенности совместного проживания

Гущину частенько не удавалось грамотно рассчитать свои силы и взять правильный темп. И порой это приводило к печальным последствиям. Например, как на стадионе, когда он опрометчиво припустил за Валеркой. Или как сейчас, когда его развезло на третьем бокале. Ничего удивительного, его всегда быстро «выносило», а после дня, наполненного нервными встрясками – и того подавно. Нет, голова еще остаточно соображала, но язык заплетался, слова скакали, будто блохи. И из кубиков с четырьмя матерными буквами отчаянно не складывалась пресловутая «вечность». Неуловимо расфокусированный командир сидел напротив, убийственно-мало пил и чудовищно-много слушал, изредка направлял беседу осторожными вопросами. Словно собеседование вел или допрашивал свидетеля, в обычной своей чуть отстраненной манере непредвзятого инструктора. Только вот на сей раз КВС числился таким же непосредственным участником истории, как и сам Алексей, и не меньше него завяз в абсурдных подозрениях. Конечно, нельзя обвинять Зинченко в желании по возможности дистанцироваться, отделить себя от сазоновских бредней в вольном Лешкином пересказе. Наоборот, казалось невероятным то, насколько спокойно Леонид Саввич выслушал невнятное бормотание бывшего стажера, не проявляя признаков отвращения или агрессии. Хотя мозг старшего пилота явно работал трезвее и продуктивнее, чем гущинский. По крайней мере, он незамедлительно вычленил проблему и начал искать пути ее решения. Вот только вразумительных предложений о том, как им выпутаться, у Алексея не находилось. Возможно, потому, что он весьма смутно представлял, из чего конкретно им предстояло выбираться. Пока они летели вслепую, и для корректировки курса категорически не доставало данных. Вряд ли Мишкины псевдопсихологические измышления произвели на командира такое острое впечатление. Скорее, дело было в Шестакове, - слишком уж тщательно Зинченко подбирал слова, пересказывая их встречу. Значит, это директор заставил КВС искать пути к отступлению. Выяснить бы конкретно, в чем дело… Потому что как реагировать, не понимая, на что? - Да надо ли, Леонид Саввич? В смысле, выкручиваться? – артикуляция фразы далась Лешке с трудом, последовательность «ле» и «ли» оказалась достаточно заковыристой, но проскочила с первой попытки. – Если начнем запираться, то дадим еще больше поводов для всяких домыслов. Может, черт с ними? Не уволят же нас, в самом деле? - Хотите сказать, увольнение – единственное, что вас волнует? – удивленно уточнил командир, явно поставленный в тупик Лешкиными словами. - Конечно! А Вас? – второй пилот поспешил перевести подачу на чужую половину поля. Он не горел желанием анализировать собственные переживания. Одного сеанса выноса мозга ему с избытком хватало на месяц. И план на этот квартал он с лихвой перевыполнил. - Гущин, про такое понятие, как репутация вам доводилось слышать? – угадав тактику оппонента, Зинченко ловко вернул вопрос и отыграл обратно ведущую позицию. Лешка хотел ограничиться простым согласным кивком, но командир явно ждал от него развернутого ответа. Пришлось формулировать, сосредоточившись больше на произношении, чем на смысле: - Доводилось. Но я не вижу для нее угрозы. По крайней мере, серьезной. Саркастичная улыбка, которой Леонид Саввич наградил второго пилота, показалась ему размытой, словно с подтаявшими контурами. В распахнутые глаза будто плеснули мутной водой – не проморгаться. Наверное, так улыбался бы Мишка, изображающий командира, но не сам Зинченко… Зацепившись за эту мысль, показавшуюся вдруг невероятно важной, Гущин сконцентрировался взглядом на командирских губах. Они двигались, произнося новые слова, которых Алексей уже не слышал, полностью погрузившись в созерцание. До тех пор, пока перед носом не щелкнули пальцами, переводя фокус. - Гущин, вы еще тут? - А? – второй пилот заморгал. – Да-да, простите… О чем вы? - Спрашиваю, считаете ли вы свой образ героя настолько непоколебимым, что не боитесь пересудов? - В таком ключе я вообще не думал. Мне просто все равно, кто и что станет болтать. Угомонятся, в конце концов, и переключатся на кого-то еще… – Гущин неопределенно махнул рукой. Жест получился чересчур размашистым и перевернул недопитый бокал. Попытавшись поймать его, Алексей попутно зацепил и бутылку, коньяк расплескался по столу. Засуетившись на тесном кухонном пятачке, летчики больше мешали друг другу, чем ликвидировали последствия неосторожности. К концу заковыристой танцевальной интермедии, в которой Леонид Саввич убирал лужу, а Лешка лез ему под руку, масштабы повреждений значительно разрослись. На полу захрустели осколки бокала, успевшие расцарапать гущинские пальцы, а рубашка командира оказалась целиком залита ликероводочной продукцией – хоть выжимай. Картина маслом… Хорошо хоть Зинченко оставил китель на вешалке в прихожей перед тем, как сесть за стол. Иначе катастрофа была бы полной. - Вот черт! – Алексей кинулся к командиру с сухим полотенцем наперевес, но споткнулся о суровый и тяжелый взгляд. К своей форме Зинченко относился крайне педантично, поэтому Гущин в его глазах сейчас предстал едва ли не вандалом, осквернившим памятник. Если не хуже. По крайней мере, выглядел Леонид Саввич отрезвляюще грозно. - Я не нарочно! Простите… Простите, пожалуйста! – попробовал оправдаться бывший стажер, но не преуспел. От дружного смеха, недавно наполнявшего кухню, не осталось и следа. Леонид Саввич отстранился, поджав губы, и нервно простучал пальцами по столу. Лешка невольно пришипился, проигрывая в уме предстоящий разнос, болезненно резонирующий в унисон с многочисленными предыдущими. Что же… Заслужил. «Из погранцов выгнали – не нарочно. Из ВВС – тоже. Сейчас с грузовой машины сняли – опять не нарочно?» – безжалостно бил по самому больному голос отца. Ему едко вторила Саша со своим язвительным: «При чем тут это… При чем тут я… Это все другие виноваты…». Конечно, они были правы. И хотя загубленная рубашка казалась Алексею досадной житейской мелочью, возможно, Зинченко считал иначе. От мыслей, что его гневная речь добавится к нравоучительному хору в его непутевой башке, Лешке сделалось совсем тоскливо. - Значит, всю следующую неделю стирка на вас, Алексей. – Командир придирчиво оглядел бурое пятно, расплывшееся на груди, и даже понюхал его, досадливо поморщившись. – Глажка, пожалуй, тоже, – сумрачно резюмировал Леонид Саввич, отмеряя наказание криворукому балбесу. Очевидно, он не понял, что бывший стажер ждал куда более сокрушительных последствий за свой проступок. Поэтому списал новый взрыв смеха на гущинскую нетрезвость, не заметив тотального Лешкиного облегчения. Впрочем, и черт бы с ним. Лишь бы не злился! - Все, идите спать, пока еще что-нибудь не своротили. Я здесь сам приберу, – Зинченко кивнул на крошево осколков под ногами и стекающие со стола коричневые ручейки. – Только руку не забудьте промыть, чтоб грязь не попала, – он перевел взгляд на порезанную Лешкину ладонь. - Аха, – Алексей торопливо сунул пальцы в рот, слизывая выступившие на краях царапин мелкие бисеринки крови. Промыть – это он запросто. - Гущин! Послал же бог идиота на мою голову! КВС шагнул вплотную к бывшему стажеру, схватил его за запястье, выдергивая пострадавшую конечность изо рта, и потащил за собой к раковине. Сдвинул в сторону грязную посуду, открыл и отрегулировал воду, а после сам тщательно промыл каждый кровящий палец, попутно проверяя, не засела ли в них крупица стекла. Ошарашенный Лешка для разнообразия не мешал, не рыпался и даже дышал через раз. За время совместного проживания пилоты приноровились делить пространство квартиры так, чтобы не нарушать личные границы друг друга. Из уважения, из соображений комфорта и норм вежливости… Но теперь, когда они впритирку стояли у раковины, медитативно выполаскивая руки под тугой струей воды, устоявшиеся демаркационные линии оказались забыты. Нарушение рубежей кружило голову не хуже алкоголя. Первым, предсказуемо, опомнился командир. Он отпустил Лешкино запястье и отвел глаза от мойки, игнорируя мимолетный проблеск сближения. - Готово. Марш в постель, – глухо, как-то механически распорядился он, не поворачиваясь к сопящему за правым ухом Алексею. Которого пьяная удаль толкала куда угодно, только не в объятия Морфея. А поскольку пауза между принятием решения и его исполнением у него отсутствовала по жизни… Пользуясь внезапно сокращенной дистанцией, Гущин практически влип в командирскую спину. Он медленно обвил руками плечи Зинченко, на ощупь нашарил воротник рубашки и потянул его сначала в разные стороны, потом на себя, намереваясь стащить мокрую тряпку. Застегнутая одежда оказалась на редкость несговорчивой. Несмотря на свое состояние, Алексей удивительно быстро сориентировался, что не так. Он успел ловко выпутать несколько пуговиц из петель, сверху вниз до самого живота, пока Леонид Саввич не очнулся. С психологической точки зрения, на чистой импровизации действовать было легко и просто. С физической – стоять, прижавшись грудью к спине невысокого командира, оказалось весьма удобно. А наблюдать за тем, как от дыхания в затылок у него дыбом поднимаются волосы – совершенно завораживающе… - Вы в своем уме, стажер?! Если бы Зинченко мог отскочить от Алексея, он бы так и сделал. Но КВС оказался плотно заперт между краем раковины и Гущиным, поэтому только дернулся, пытаясь обернуться. - Так это… надо застирать побыстрее, пока не высохло. Пойду, займусь… – с запинкой пробормотал Алексей. Судя по бешеному рыку КВС, постирочный энтузиазм напарника он не оценил. Лешка с сожалением отпустил рубашку и поднял руки в примирительном жесте, подсмотренном у Мишки. Спасаясь от гнева Зинченко, второй пилот попятился назад, хрустя осколками, пока сырая столешница мстительно не ударила под зад. Ситуация кардинально переменилась, теперь младший летчик почувствовал себя загнанным в угол. А ведь только порадовался, что легко отделался! - Вы сейчас пойдете… – судя по паузе, Леонид Саввич проглотил целую тираду непечатных слов. – Спать, Гущин. На три-четыре. И чтобы до утра даже по нужде из комнаты не показывались! Почуяв пятой точкой, что рискует теперь не отделаться парой нарядов вне очереди, Лешка оперативно покинул поле боевых кухонных действий и скрылся на суверенной территории своей спальни. Подчиняясь командирскому распоряжению, он даже не пошел умываться перед сном. Завалился на постель прямо так, как был, и безуспешно попытался успокоить начавшееся кружение «вертолета». Не имевшего с авиацией ничего общего, кроме названия. Когда стены перестали раскачиваться, Гущин понял, что заснуть ему вряд ли удастся. Слишком много мыслей теснилось в голове, слишком тяжело дышалось. Балкон был открыт нараспашку, однако ночь не принесла ожидаемой прохлады. В комнате стояла духота, пропитанная затхлыми запахами старой московской квартиры, исходящими от кип жухлых газет и журналов, пыльной мебельной обивки, рассохшегося паркета… Привычно. Буднично. Штампованный обонятельный набор, уже накрепко завязанный в сознании на понятие «дом». Но едва ощутимо приправленный чем-то новым. Выпитое Алексеем спиртное одновременно исказило нюх, не позволяя сходу идентифицировать «привкус» воздуха, и повлияло на ход логических цепочек, заставляя чувствовать себя не в своей тарелке по такому смешному поводу. Всерьез обеспокоенный загадкой, второй пилот поднес к носу руки, от которых незнакомый запах чувствовался сильнее всего. Коньяк, сигареты, чуточка подсыхающей в царапинах крови… Вряд ли дело в ней, раньше Лешка не замечал за собой склонности к вампиризму. Впрочем, как и бешеной любви к стирке. Посторонняя примесь выделилась, подстегнутая воспоминанием: воюющие с пуговицами пальцы, пару раз невзначай чиркнувшие по обнаженной коже КВС. Зацепившие буквально несколько молекул его персонального аромата – то ли туалетной воды, то ли геля для душа. Запах проступал даже сквозь плотный, горьковатый дух табака, дополняя его пряной свежестью. Занимая полноценное место в нехитром спектре ощущений. Воспоминание о сигаретах пришлось кстати. Дожидаясь возвращения Зинченко, Алексей совершил противоправный набег на его стратегический запас курева. Кажется, позаимствованная пачка так и осталась валяться на балконе, с которого Гущин наблюдал за командирской машиной. Почему он не поднялся сразу? И отчего спьяну это показалось таким важным? Настолько, что, переборов отяжелевшее тело, летчик поднялся и вышел на воздух. Отыскал поредевшую упаковку сигарет, постучал по ладони, вытряхивая себе одну, и жадно закурил. Парадокс – ни физиологической, ни психологической потребности в никотине Алексей не испытывал. Но занять руки показалось удачной затеей, а тлеющий табак должен был отбить у Гущина внезапно прорезавшийся нюх. Не хватало еще думать о том, как пахли волосы Зинченко, когда Лешка практически уткнулся носом в его затылок… Эти мысли, подкинутые заботливым Сазоновым и подстегнутые внезапной близостью, неприятным холодком прошлись по перекрученным за день нервам. Алексей украдкой, как-то даже виновато глянул на соседнее окно – там по-прежнему горел свет.