Особенности совместного проживания

Зинченко давно ликвидировал последствия спонтанной пьянки, убрал стекло с пола и расставил по местам вымытую посуду. Время основательно перевалило за полночь, окна в соседних домах гасли одно за другим, а он все сидел на кухне, тяжело привалившись к стене. Этот район не считался спальным, но и особыми ночными развлечениями похвастаться не мог. Из-за удаленности от центра люди здесь рано ложились, чтобы утром также рано встать и успеть до отдаленных мест службы к началу рабочего дня. Оттого после одиннадцати вечера дворы здесь словно вымирали, тишину нарушали лишь следующие по своим направлениям самолеты. Но добротные деревянные окна гасили знакомый ровный гул, а когда Гущин переставал возиться за стенкой, в квартире воцарялось блаженное спокойствие. Например, как сейчас. Казалось, даже кран перестал подтекать, чтобы своим перестуком не отвлекать Леонида от невеселых мыслей. Спать совершенно не хотелось. Слишком будоражило свежее воспоминание о наглых пальцах пьяного стажера, полезшего расстегивать командирскую рубашку. О горячем дыхании, щекотавшем шею. Об ощущении бесцеремонно прижавшегося сзади тела, развязного и неиспорченного одновременно… КВС уронил лицо в ладони и с усилием растер его руками. Разлохматил волосы, мимоходом отмечая холодную испарину на висках. Он не отдавал себе отчета, насколько точно копирует один из любимых Лешкиных жестов. Задержал дыхание под счет, по крупицам возвращая утраченный контроль. Усилием воли заставил себя подняться, налил себе холодной воды из-под крана, но пить не стал. Так и завис со стаканом в руках. Каждое его новое движение либо обрывалось на середине, либо противоречило предыдущему. Шаг вперед, два назад. Полный разлад между действиями и головой. Многоступенчатые размышления буксовали на банальных логических выводах. Окончательное решение плавало на периферии сознания, но не находилось. Не без соучастия командира, раз за разом пропускавшего его сквозь пальцы. Оттягивающего неизбежную необходимость поставить точку. - Дожился. Командир склонился над раковиной и, стараясь не шуметь, вылил стакан воды себе на затылок, чтобы охладить пылающую голову. По лицу поползли юркие ручейки, ледяные капли скатывались с волос и устремлялись за шиворот расстегнутой рубашки. Леонид выпростал ее полы из-под брючного ремня, расстегнул до конца и снял, оставшись в исподней майке, тоже изрядно пропитанной алкоголем. Поначалу он просто хотел утереться после импровизированного отрезвляющего душа. Но, когда прижал к лицу тряпку, совсем недавно бывшую его форменной рубашкой, снова замер, честно пытаясь понять собственные желания… Мятая ткань не сохранила запах Гущина, однако Леонид не отрывался от нее, то ли пытаясь что-то почувствовать, то ли пряча от невидимых зрителей совершенно безумные, лихорадочно блестевшие глаза. Потому что дальше врать себе было бессмысленно. Да, он всерьез увлекся бывшим стажером. Вопреки здравому смыслу, эта мысль принесла противоестественное облегчение. Словно больному после долгого изматывающего неведения, наконец, сообщили неутешительный диагноз. Понимание далось нелегко, но утвердилось моментально, щедро черпая аргументы из прошлого. Положа руку на сердце, Зинченко готов был признать, что со дня знакомства реагировал на Гущина иначе, чем на любого среднестатистического стажера. Острее. Сперва слишком требовательно, потом чересчур агрессивно. Многим позже, после Канву и Петропавловска, в реакциях командира и вовсе начали проглядывать опасные оттенки… Толика восхищения. Тонкий наст доверия, выдержавший адские перегрузки. Как следствие – неосознанное включение в радиус круга ответственности. В число по-настоящему близких людей. Он не позволял себе демонстрировать это открыто, но глубоко внутри воспринял перевод напарника в другой экипаж довольно болезненно. Впрочем, в тот момент столько всего навалилось, что без труда получалось игнорировать злой собственнический шепот внутреннего голоса, твердившего: «Он мой». Тогда эти эмоции, не подкрепленные физической заинтересованностью, удалось списать на элементарную привязанность к человеку, с которым прошел огонь, воду и медные трубы. Но сейчас, оказавшись с Лешкой под одной крышей, Леонид столкнулся с куда более приземленной стороной своего увлечения. Анализ последних событий, подсознательно лелеемых в памяти, показал, что Гущин его… привлекал. Не в роли товарища или напарника, а в качестве возможного и желанного партнера. От этого понимания приятно ныло и тяжелело в паху. Образ горячего сильного тела, распластанного под его руками во время массажа, или картина недавней близости, во время которой командир едва удержался, чтобы не поймать израненные гущинские пальцы своим ртом, провоцировали откровенное и недвусмысленное возбуждение. Будь в запасе у Зинченко хоть что-нибудь алкогольное, он не отказался бы от пары хороших глотков. Но коньяком они с Лешкиной подачи вымыли пол, а больше в доме спиртного не водилось. Сигареты остались в машине, другую пачку прихватизировал деятельный сосед и, как выяснилось, на место не вернул. Поэтому отвлечься от шквальной силы мыслей на что-то традиционно саморазрушительное у него не вышло. Атмосфера кухни неотступно раскалялась, будто линолеум под ногами обернулся адской сковородкой, под которую демон с лицом Гущина услужливо подкладывал хвороста. Испарина с висков расползлась лишаем по всему телу. Сердце зачастило, отдавая пульсирующей ломотой в левую руку… - Вот же вляпался! Размытые и аморфные рассуждения, почувствовав слабину, сложились в примитивное до ужаса желание уединиться в ванной. Или комнате. Или где угодно, лишь бы дать волю рукам. И мыслям – до конца. Но командир медлил, продолжая просчитывать последствия даже в такой сугубо интимной сфере. С одной стороны, его тело, годами приученное к размеренной регулярности семейного секса, давно маялось на голодном пайке. С другой – стоило сейчас поддаться, ослабить контроль, как потом обратного пути уже не будет. Одно дело – допустить возможность собственного теоретического интереса, другое – дать ему реальное воплощение. После такого смотреть в глаза Гущину и, тем более, жить с ним в одном доме, станет весьма проблематично. С этической точки зрения. С практической – вызревшее из долгих противоречий возбуждение оказалось слишком ярким, чтобы просто закрыть на него глаза. Вообще, закрыть глаза в такой ситуации спровоцировало бы прямо противоположное. В шаге от нарушения границ собственных моральных принципов Зинченко остановил шум из Лешкиной комнаты. Он уже закрывал за собой дверь ванной, когда услышал отчетливый вскрик и новый звон стекла. То ли проснувшийся стажер разбуянился, решив не оставить в доме целой посуды, то ли, что вероятнее, ему снился кошмар и под горячую руку попался стакан, оставленный накануне рядом с кроватью. Леонид тяжело вздохнул. Бросил скомканную рубашку в корзину с грязным бельем и пошел проверять непутевого Гущина, с которого сталось бы по чистой неосторожности зарезаться спьяну. По крайней мере, именно так командир уверял себя, не признавая очевидного желания снова увидеть второго пилота спящим. Это было бы слишком, даже с учетом последних откровений. Гущин, действительно, спал. Если можно было назвать сном его неспокойное забытье, густо подкрашенное хриплыми возгласами и полустонами. Кошмары с ним случались и раньше, наверное, как с каждым, прошедшим через дымный ад вулканического острова. Но сегодня, усиленные то ли волнением, то ли алкоголем, они захватили Алексея в плен по полной программе. Он метался по постели, вздрагивал, даже ругался сквозь стиснутые зубы, отдавая какие-то малопонятные команды. Смотреть на это было жутко. В неярком свете, падающем из-за приотворенной двери в коридор, Алексей казался нездорово-желтым, осунувшимся. На лбу и висках горячечной росой выступил пот. Искусанные губы при таком освещении выглядели едва ли не черными, а на скулах и вокруг глаз залегли глубокие синюшные тени. Словно стараясь стереть их, Леонид провел пальцами по шершавой щеке с пробивающейся щетиной и неловко погладил вихрастую голову. Волосы под его рукой были абсолютно сырыми, а кожа – обжигающей. - Ну что же с тобой делать, а? – тихо поинтересовался командир, больше стараясь не разбудить Гущина, чем действительно надеясь на ответ. Впрочем, его и не последовало. Лешка опять дернулся, глаза под веками забегали. Он заскулил так слабо, задушенно, чертовски жалобно, что медлить дальше попросту не хватило сил. Не имея четкого плана, Леонид для начала несильно похлопал по щеке перепсиховавшего пилота, а потом отвесил ему полноценную оплеуху, поскольку тот никак не желал просыпаться. От удара Гущин вскинулся, тихонько ойкнул и совершенно по-детски заморгал. Расфокусированный взгляд с трудом сошелся на командире. Но даже тогда Алексей смог заговорить лишь после того, как выровнял сбившееся дыхание. - Леонид Саввич… – еле выговорил он, облизав пересохшие губы. – Который час? Я проспал? Второй пилот попытался сесть, но Зинченко удержал его, придержав за плечо, не давая приподняться. - Нет, Леш, рано еще. Часа три, может, полчетвертого, – командир продолжал говорить едва слышно, хотя теперь, когда Гущин проснулся, это потеряло смысл. - Тогда что случилось? – Кажется, Лешка начал понемногу приходить в себя. - Ты тут пошумел слегка. Пришлось разбудить, – словно оправдываясь, объяснил Зинченко. Его рука все еще лежала на Лешкином плече, успокаивающе поглаживая большим пальцем по ключице. Второй пилот не переоделся перед сном и до сих пор оставался в той же домашней футболке, которая была на нем за ужином. И со стороны все казалось вполне в рамках приличий – никаких прикосновений к обнаженной коже, ничего слишком интимного. Если не считать того, насколько близко Леонид оказался к бывшему стажеру, сидя в полумраке на краешке его кровати. - Кричал? – Осторожно уточнил Гущин, окончательно протерев глаза. – Это бывает иногда, Саша тоже говорила. Простите. Упоминание Кузьминой подействовало отрезвляюще – Зинченко убрал руку и отодвинулся, восстанавливая привычную для обоих дистанцию. Конечно, кому, как не Александре знать, что по ночам творится с его соседом. Гущин все-таки ослушался негласного приказа и сел на постели, с наслаждением прислонившись спиной к прохладной стене. Он смотрел прямо перед собой, на узкую полоску света, и находившийся на периферии зрения старший пилот незаметно устроился рядом, в точно такой же позе. Кирпич сквозь тонкий слой бумажных обоев неприятно студил позвоночник. Темы для разговора все, как одна, крутились вокруг Саши. И не стоило бы, наверное, лезть в душу только очухавшемуся мальчишке. Но накануне вечером они говорили друг с другом достаточно откровенно. И небольшая надежда на продолжение такого доверительного общения еще сохранялась. Да и отвлечь стажера от его скверных снов будет неплохо… - Почему вы расстались? – командир задал вопрос, давно не дававший ему покоя. А с новыми открывшимися обстоятельствами он стал едва ли не жизненно важным. - Если коротко – не сошлись мы с ней по фазе… – второй пилот не обманул ожиданий и не стал отмалчиваться. – Знаете, как это бывает? Пока я за Сашей бегал, то был ей не особо и нужен. После Канву понадобился, но сам уже перегорел. - Да, такое случается. Но разве вы не жили вместе? - Было дело. Недолго, правда. По уму мне стоило тогда перебеситься, а не в семейную жизнь играть. Особенно с Сашей. Только я тогда побоялся, что если останусь один, то на стенку полезу. Мысли одолевали, кошмары ночи не ждали – наяву мерещились. Вот и вцепился в Сашку, как в якорь. А она – в меня… Оба искали помощи и поддержки, понимания какого-то. И оба прогадали. Она же еле-еле решилась мне довериться, слабость свою показать, хрупкость женскую… А я не то, что не оценил, проебал все ее доверие, Леонид Саввич, вместе с ранимостью. Хреновый из меня защитник выходит. В небе я еще куда ни шло, но вот с конкретным человеком на земле – полный швах. Я тогда слишком на себе зациклился, думал, мне гаже всех… Мы и раньше из-за этого цапались, а тут – в край разошлись. Вытянутую ночную откровенность прервал очередной стекольный звон. Оказалось, что резкий порыв ветра пошевелил стоящую нараспашку балконную дверь, та задела батарею и задребезжала. Командир хотел было подняться, чтобы запереть ее, но горячая ладонь накрыла его руку. Лешка неуверенно сжал пальцы и тихо попросил: - Не нужно, а то дышать нечем будет. В ответ Леонид едва заметно кивнул, воздуха и, правда, не хватало. В словах о Саше легко угадывалось, сколько любви и нежности Гущин еще испытывал к этой девочке. Более чем достаточно, чтобы почувствовать себя лишним, неуместным, спятившим на старости лет смешным извращенцем. И стоило бы уйти, дать стажеру возможность спокойно доспать остаток ночи, набираясь сил. Но побоялся оставлять сейчас одного… Караулил, охраняя невесомую дрему, постепенно заставлявшую Лешку клевать носом и украдкой позевывать. Хотел дождаться, пока тот окончательно заснет, расцепить руки и отправиться к себе. Но не заметил, как самого сморила усталость. За окном занимался рассвет. Мандариновые фонари выцвели в розовый, а потом истаяли слабой, едва различимой белизной. Темнота плавно отступала, задерживаясь по углам, цепляясь за контуры предметов, обращаясь вязкими тенями. Оба пилота спали, сидя на постели, безотчетно привалившись друг к другу. Не размыкая переплетенных пальцев.