Особенности совместного проживания

На первых порах Гущин надеялся, что ночной разговор по душам поможет двум пилотам немного сблизиться, но его ожидания не сбылись. Может, тему они выбрали неудачную или Лешка где-то опять напортачил, сболтнув лишнего… Но итог был очевиден – легче никому не стало, обоюдное чувство неловкости лишь усилилось. И дальше все пошло наперекосяк. Проснувшись утром с ломотой во всем теле, второй пилот с тоской помечтал о массаже. Каждая мышца, задеревеневшая от сна в неудобной сидячей позе, буквально умоляла ее хорошенько размять, а тяжелая похмельная голова не позволяла самостоятельно заняться зарядкой. Вот только после откровений за бутылочкой коньяка Гущин не решился обратиться к командиру с просьбой повторить растирание. Алексей помнил, как отреагировал на его руки в прошлый раз – исподволь, случайно, чудом не спалившись. После вчерашнего обсуждения это добавило бы аргументов в копилку чужих нелепых подозрений. А в том, что он снова «поплывет» от прикосновений, младший летчик даже не сомневался. Вот и не заикался. Сам Леонид Саввич будто прочитал Лешкино настроение и старался весь день держаться на прямо-таки пионерском расстоянии. Зудящее ощущение оглядки, гипертрофированной осторожности, украдкой проскользнуло в их отношения, закрепилось константой за последующие дни и умело развело летчиков по разным углам. Между ними теперь сквозила скованность и какая-то нервная неуклюжесть, когда соседи сталкивались в общих помещениях квартиры или перебрасывались дежурными вежливыми фразами. Все усугублялось тем, что затуманенный хмелем гущинский мозг не слишком четко воспроизводил общую картинку встречи за «Эльбой». В голове булькала сборная солянка реальных воспоминаний, куцых кусочков каких-то прежних пьянок и пряно-острых крупинок иррациональных обонятельных и осязательных ощущений, без привязки к конкретным событиям. Лешке удалось с грехом пополам восстановить хронологию происходившего, кухонную беседу с командиром вообще почти дословно. Но дальше этого ему продвинуться не удалось. Хотя, развешивая на просушку ряд белых рубашек, второй пилот припомнил дикую сцену, в которой пытался раздеть Зинченко, повиснув у того на плечах. Поначалу отнес к категории острого бреда и только потом с изумлением признал самой что ни на есть реальностью. Вот уж где облажался по полной… Правда, даже с учетом этой возмутительной выходки, Алексея до чертиков царапала появившаяся у командира привычка строго соблюдать дистанцию. Нет, разумеется, они не перестали общаться. И даже на тренажерах занимались регулярно, едва ли не через день. Но воцарившаяся отстраненность и механичность взаимодействия больше всего напоминала Гущину его первые дни стажировки в «Пегасе», когда они с Леонидом Саввичем еще только-только присматривались друг к другу, соблюдая взаимный вооруженный нейтралитет. Отчасти поэтому Лешка с бешеным нетерпением ждал возможности вернуться на службу, чтобы с головой нырнуть в родную стихию и отвлечься от того, в чем никогда не был силен. Глядишь, с высоты станет лучше видно. Или просто окажется некогда дурью маяться. Тем более что, будто нарочно, в первый же день Гущину предстоял особо заковыристый рейс. Стоило Алексею появиться на пороге штурманской, как Виктор Петрович отправил его за документами на Ростов. И сразу после предполетной проверки всех систем передал управление второму пилоту, пытающемуся заново влиться в бойкий темп работы. Пришлось привычно пообещать себе не лихачить и мысленно поблагодарить Зинченко за то, что во время отстранения дал возможность держать штурвал в руках. Без этой практики летчику было бы гораздо сложнее. Подавляющее большинство пилотов не любило ростовскую ВПП, короткую – длиной меньше двух с половиной километров, и сложную – из-за нестандартного уклона в точке приземления. На нее неудобно было садиться и при хорошей погоде. Даже проведенный меньше года назад капитальный ремонт взлетки не слишком улучшил ситуацию. От Гущина же требовалось приземлить полупустую машину с задней центровкой на выгнутую коромыслом вверх полосу ростовского аэропорта при температуре за сорок и прогнозируемом сдвиге попутного ветра. По шкале сложности это тянуло на проверку из серии тех, что Леонид Саввич регулярно устраивал бывшему стажеру на авиасимуляторе… Но сейчас, в реальности, Алексей не испытывал и тени волнения. Бортовой компьютер, которому Зинченко учил доверять, держал самолет в оптимальном положении. Машину плавно качало и лишь изредка резко встряхивало мощными восходящими потоками, характерными для донских степей. На штатной высоте Гущин отключил автопилот и уверенными, отработанными до автоматизма движениями подвел самолет к торцу полосы. Пунктир осевой линии подплыл строго под центр лайнера, ни убавить, ни прибавить. А дальше в ход пошли новые знания, полученные от инструктора – Гущин постарался прочувствовать свою машину и не мешать ей. Под руками второго пилота легкий недогруженный Ту-204 сам лег на воздушную подушку и застремился приподнять нос – с этим пришлось даже побороться. Алексей ощутимым движением штурвала от себя продавливал плотный, как желе, поток воздуха, пока машина не коснулась полосы. Бетон, разогретый нестерпимой ростовской жарой, принял самолет неожиданно мягко и устойчиво, несмотря на непривычный уклон. И именно в ту долю секунды, когда посадочные знаки четко оказались под крылом. Как по маслу! Гущина захватил всеобъемлющий восторг идеально выверенной гармонии приземления. У него, действительно, получилось. Не по задолбленным схемам из учебников и не по собственной отчасти интуитивной импровизации, а именно так, как учил Зинченко – в своеобразном симбиозе с самолетом, на полшага предугадывая происходящее. С учетом поведения не только машины, но и воздуха, характера полосы, и еще сонма сопутствующих показателей, не переписанных ни в одном, самом подробном руководстве. - Йуху! Как вам, командир? – охваченный внутренним торжеством от гладкого выполнения непростой задачи, Лешка с улыбкой обернулся на левое кресло. И лишь несколько мгновений спустя осознал, что ошибся. Увлеченный филигранным сведением всех факторов в одну финальную точку, Алексей ожидал увидеть рядом совсем не Романова. А все Сазонов со своей псевдопсихологией! После злополучных слов в парке Гущин понял, что обращался к напарнику, но видел перед собой совершенно другое, неулыбчивое лицо. Теперь отвертеться от Мишкиной правоты уже не получалось. И закрыть глаза на собственную оговорку – тоже. Второй пилот вынужден был признать, что далеко не впервые разговаривает с действующим КВС, путая его с отсутствующим в кокпите Зинченко. И от осознания этого по спине протянуло неприятным холодом, несмотря на сорокоградусную жару за бортом. Вот же черт! Будто чуя неладное, Виктор Петрович тоже выглядел непривычно задумчивым и мрачным. Последний раз они виделись с Гущиным при обстоятельствах, весьма неприятных для обоих и теперь щедрая попытка второго пилота разделить свое ликование совершенно точно предназначалось не Романову. Выявить «адресата» не составляло труда. Утром в штурманской фамилия бывшего командира звучала из уст Алексея несчетное количество раз. Словно вернулись те времена, когда их только поставили в один экипаж, и второй пилот через раз именовал нового КВС «Леонидом Саввичем», извиняясь лишь изредка, если поправляли. И посягать на соперничество с заоблачным идеалом Зинченко было попросту бессмысленно – Виктор Петрович понимал это, как никто другой. Когда самолет выкатился на перелом полосы, реверс уже погасил скорость, и на рулежную дорожку машина свернула почти без торможения. Вопреки всем сложностям гущинская посадка вышла практически идеальной. Поэтому со стороны угрюмость Виктора Петровича казалась особенно странной. Он сидел молча, свесив руки между коленей, никак не комментируя триумфальное возвращение в строй своего второго пилота. Обычно веселого балагура как будто подменили, и показательное Лешкино выступление только добавило дегтя. По сути, именно так и было. Романов общепризнанно считался добротным середнячком, не хватающим звезд с неба, но проверенным и надежным. Каждый элемент пилотирования он нарабатывал тяжелым, въедливым трудом. После десяти лет управления Ил-96 переучивание на более современную «Тушку» далось ему непросто, как бухгалтеру, перешедшему с деревянных счетов на Exсel. Но все же он справился, почти блестяще, и числился в «Пегасе» одним из лучших КВС. Пока в один злосчастный день не потерял уважение коллег, всего лишь выполнив собственную работу. Без авантюрного геройства, без бравады, без показухи, разрекламированной по всем новостным каналам. Да, он вернулся в Москву строго по расписанию. Да, он выработал норму топлива и нигде не отступил от правил… Но взыскательному общественному мнению этого оказалось недостаточно! В дополнение ко всему ему теперь приходилось из рейса в рейс наблюдать, как рисуется наглый мальчишка, взбалмошное решение которого легло противовесом, лишило доброго имени… Что Романов мог ему ответить? - Молодец, Лешка! Орел! Видать, хорошо отдохнул, пока другие вкалывали! И лишь увидев гаснущее в глазах второго пилота радостное удовлетворение, Виктор Петрович смог выдохнуть собственную бессильную злобу, копящуюся аллергеном с каждым новым полетом. Гущин в свою очередь никак не мог понять, почему так сильно изменилось отношение к нему Романова. Прежде КВС держался пусть чересчур фамильярно, иногда с капелькой издевки, но особой агрессии не проявлял и неприязни не демонстрировал. После происшествия с Андреем Лешка осознал, что напарник вряд ли испытывает к нему хоть толику той симпатии, которую изображает. А стычка в штурманской показала, что благосклонное расположение Виктора Петровича – просто пыль в глаза. Алексей отчетливо помнил, что в тот самый день собирался вытрясти из командира объяснения за всю эту историю. Но две недели, до предела насыщенные переживаниями, слегка приглушили бушующую жажду справедливости. Гущин понял, что в лоб ничего не добьется. Слишком увертлив Романов, слишком неуловимы подтексты и интонации его внешне обычных слов. Сейчас Виктор Петрович не только сам напоминал о гнусном инциденте, но и нарочно провоцировал очередную ссору. Однако, накатившее перед посадкой спокойствие держалось до сих пор, помогая трезво оперировать данными уже личной сферы. На ум пришла забавная картинка, на которой маленький Зинченко, сидящий в Лешкиной черепной коробке, как в авиасимуляторе, моделировал ситуацию с Романовым. Украдкой усмехнувшись, Гущин обнаружил, что откровенная подначка напарника его не только не задела, но даже и не впечатлила. Он пропустил сарказм мимо ушей, и отреагировал вполне мирно. - Да, неплохо. Хоть лето увидел, выспался вдоволь... Даже ремонтом позанимался по мелочи, – Лешка улыбнулся уже открыто. Чуть менее солнечно, чем при посадке, но все так же искренне. Две недели отстранения поначалу казались ему настоящей пыткой, но именно благодаря им он в итоге получил так много… Так что поспособствовавшему Романову, пожалуй, стоило сказать спасибо, чтоб его кондрашка хватила. С Мишкой сдружился, с Валеркой увиделся, и Зинченко обещал не прекращать занятия по возвращении младшего пилота в строй. Если, конечно, позволят летные графики. Хотя с расписанием все-таки вышел неприятный затык. Вернувшись во Внуково, Алексей решил поинтересоваться ближайшими маршрутами собственного экипажа. Как оказалось, аккурат шестнадцатого, на которое младший Зинченко запланировал празднование своего дня рождения, Гущин должен был отправляться в Париж. Полученная информация одновременно и радовала, и угнетала. С одной стороны, парижский рейс в кругу пилотов котировался высоко, поэтому найти замену не составило бы труда, не Урюпинск же какой-нибудь. А с другой – провести вечер в семейном кругу бывшего командира, маяться от непонятной неловкости не только перед Леонидом Саввичем, но и его родственниками, представлялось не слишком приятным. Уж точно не таким фантастическим развлечением, ради которого стоило отказываться от международного перелета. Поэтому, поразмыслив немного, искать подмену Гущин не стал. Пусть даже теперь перед ним вставал вопрос, как объяснить свое решение обоим Зинченко.