Особенности совместного проживания

Жизнь понемногу налаживалась. Постепенно отступило нервное напряжение последних месяцев, державшее в какой-то мутной неопределенности, и Зинченко наконец-то удалось немного перевести дух. Дни снова потянулись размеренно и спокойно, исчезло ощущение прогулки по минному полю, когда один инцидент провоцирует ряд других событий и открытий, переворачивающих все с ног на голову. Сказать по совести, Леонид только теперь осознал, на каком взводе жил после возвращения с Канву. Если копнуть глубже, это началось даже раньше – аккурат с момента появления непутевого стажера в его упорядоченной повседневности. Но сейчас привычная монотонность бытия восстанавливалась охотно и легко. Получивший свой диагноз КВС шел на поправку уверенно и четко, по плану и расписанию, безошибочно находя верный курс в саперной сетке. Совсем как прежде. Совместный быт с Гущиным утрясся до состояния плотно накатанной колеи: у каждого нашлись свои сильные стороны, постепенно переросшие в ежедневные обязанности. Леониду лучше удавалось планирование, поэтому на него легли заботы о покупке продуктов, оплата коммунальных счетов и мелкий ремонт, который второй пилот мог откладывать едва ли не вечность. По крайней мере, до тех пор, пока проблема не заискрит или не протечет на соседей. К тому же совершать набеги за провизией или отвозить оплату квартирным хозяевам, живущим на другом конце города, было куда сподручнее на машине. Обычно такие поездки командир совмещал с тем, чтобы ненадолго заскочить к Ирине. Повидаться с ней и Валеркой. Помочь по дому, требующему хозяйской руки. Просто увидеться… К вопросам внешнего вида Зинченко тоже относился ответственнее соседа. Например, его категорически не устраивали криво-косо выглаженные гущинские рубашки или небрежно вычищенные ботинки. Нет, частично нагрузку они делили – за исключением злополучной, залитой коньяком рубашки каждый пилот стирал себе сам. Но после едва не сожженного Алексеем командирского кителя, Леонид предпочел перехватить инициативу и утюжить форму сразу на двоих. Это гарантированно было и безопаснее, и быстрее. Зато второй пилот оказался неоценим в вопросах готовки и остального хозяйства. Он умудрялся готовить вкусно и разнообразно из самых простых и незатейливых продуктов. Командир в принципе не привередничал за столом, привыкнув обходиться малым за время длительных рейсов, но гущинские кулинарные способности были, действительно, выше всяких похвал. Он так же легко поддерживал в квартире почти казарменный порядок, словно на подсознательном, интуитивном уровне. После вечных препирательств с сыном из-за бардака в его комнате и на всех попадавших тому под руку поверхностях это казалось воистину удивительным. Перепалки с Валеркой чаще всего заканчивались тем, что Ирина втихаря или сам Леонид, отнюдь не так мирно, убирались везде, кроме территории, помеченной знаком «чужая квартира». КВС эту ограждающую маркировку про себя едко именовал «чужая помойка». Алексея же не приходилось ни просить, ни, тем более, пинать. Летчики сразу и на корню ликвидировали любую грязь, а раз в пару недель устраивали что-то вроде совместного легкого марафета, с протиркой полов и прочими полагающимися процедурами. Они быстро привыкли отдых тоже делить на двоих. Начиная с ночных тренировок на симуляторе, пробежек по выходным или околорабочих бесед на Внуковском фудкорте, и заканчивая просмотром телевизора в свободные вечера. Оставшийся от прежних жильцов зомбоящик стоял в Лешкиной комнате, и как-то так повелось, что посмотреть перед сном хороший фильм или спортивный матч стало их негласной традицией. Если не удавалось найти ничего приличного по работающим каналам, Гущин щедро предлагал запустить видео со своего планшета. Но тут уже Зинченко приходилось отказываться – это было бы слишком близко. Леониду хватило того единственного раза, когда он проснулся в комнате Алексея, держа бывшего стажера за руку, чувствуя тяжесть и тепло его головы на своем плече. Гущин уютно сопел в шею, забавно хмурил брови на попытку расцепить пальцы и благословенно крепко спал. Командир сбежал прежде, чем Лешка разлепил глаза и ни словом не упоминал то, от чего до сих пор сладко екало сердце. Он старался поддерживать приличную дистанцию и во время их вечерних посиделок занимал единственное кресло, краем глаза наблюдая за соседом, свободно валяющимся на кровати. После того, как Леонид осознал и принял всю непростую гамму собственных эмоций в адрес Гущина, контролировать их стало куда проще. Ушла нервозность, дерганость и постоянное ощущение подспудно давящей тревоги. Теперь старший летчик начал с большей ответственностью подходить к особенностям их совместного проживания: не допускал случайных неловкостей вроде незакрытых дверей, тщательно отмерял безопасное расстояние, сводя к минимуму нечаянные прикосновения… Сквозь собственную рациональность он видел, что новая прохладная линия поведения не слишком радует Алексея, но тот довольно быстро подстроился. Зинченко лишь изредка ловил на себе тоскливый гущинский взгляд с легкой обидой на самом донышке, когда непосредственно-дружелюбный второй пилот наталкивался на невидимый защитный барьер. Получалось неплохо. Но все же новость о том, что Лешка не сможет присутствовать на Валеркином дне рождения, заставила Леонида Саввича вздохнуть с облегчением. Одно дело играть в кошки-мышки дома, совсем другое – на глазах у бывшей жены. Благодаря оставшимся за плечами годам супружеской жизни Ирина выучила все повадки мужа и теперь читала его, как затертую поваренную книжку. Это Гущина удавалось держать в неведении, а от супруги ждать такой же близорукости нечего было и надеяться. Поэтому, переступая порог своего прежнего дома в гордом одиночестве, Зинченко малодушно понадеялся, что все пройдет без проблем. Напрасно, конечно… Начался-то праздник довольно гладко. Валеркина девушка оказалась миловидной блондинкой, не вульгарной и не чересчур взрослой, как подсознательно опасался Леонид Саввич после конфуза с репетитором. Приглашенные немногочисленные родственники предпочитали не задавать лишних вопросов, обходя в разговорах тему недавнего развода. В их семье расставание взрослых, изрядно поживших в браке людей не считалось кощунством, достойным всяческого порицания, но и прецедентов до них с Ириной не было. Однако из-за этого все застольные беседы быстро загибались, наталкиваясь на упоминания совместного отдыха или какие-то общие воспоминания. Диалог не клеился, общая неловкость нарастала, день рождения вяло скатывался в формат поминок. До полноты картины не хватало лишь появления нового кавалера Ирины… Хорошо хоть она сама понимала, что пересекать их с Леонидом еще очень рано. Впрочем, подарок для Валерки ее хахаль все-таки передал. Неоднозначный факт оставил у командира мерзковатый осадок, будто он хлебнул мутной воды и лишь потом обнаружил червей на дне стакана. Посторонний мужик поздравлял его сына с совершеннолетием, очевидно считая себя достаточно близким для этого человеком. А вот с подарком самого командира вышла неприятная накладка. Похоже Оксана, подруга Валеры, осталась единственным человеком, искренне получавшим удовольствие от праздника. Младший Зинченко глядел на нее обожающими глазами влюбленного идиота, семейные разборки ее не смущали, и в целом когорту родственников она принимала философски, как неизбежное зло. Поразительная уравновешенность для девятнадцати лет. Девушка легко разбивала затянувшееся молчание, то рассказывая про новинки кино, на которые они явно ходили вместе, то делясь успехами своей факультетской волейбольной команды. Благодаря веселому щебетанию этой бойкой девчонки старшее поколение тоже понемногу втягивалось в разговоры, и атмосфера выравнивалась. - Ой, я ведь еще не отдала Валере свой подарок, – спохватилась Оксана. Она улыбалась так радостно и воодушевленно, что на мгновение Леониду показалось, будто им с Ириной вот-вот объявят о скором прибавлении в семействе. Но все-таки обошлось. Пассия торжественно вручила имениннику небольшую коробку, при виде которой Валерка разразился восторженными воплями. - Да это же Apple Watch! Детка, ну ты даешь! – младший Зинченко тут же принялся расстегивать рукав парадно-выходной рубашки, чтобы примерить навороченные часы. Пока они с подругой возились, потроша упаковку и застегивая браслет, он не переставал восхищаться стильным гаджетом. Перечислял на память все его достоинства и встроенные функции, откровенно балдел от дорогущего знака внимания. А Леонид Саввич мрачно раздумывал, как теперь избежать поздравлений собственного сына. Его подарок – наградные дедовские часы, пусть приведенные в идеальное состояние и упакованные в элегантный футляр, явно не выдерживали никакого сравнения. После оптимистичной фразы: «Милая, да я их теперь вообще снимать не буду!», пилот окончательно сник. Заменить хронометр было нечем, а делать вид, что заявился на совершеннолетие сына с пустыми руками, командир бы себе не позволил… Ситуацию неожиданно спасла Ирина. Когда первая буря Валеркиных восторгов схлынула, она куда менее театрально сунула ему конверт с пополнением для накоплений. И не моргнув глазом сказала, что это «от нас с папой». И неожиданно, благородный поступок разом напомнил Леониду о том, как прежде он любил свою жену. Восхищался ее мудростью и молчаливой бескорыстной заботой. Как часто она поддерживала его, вот так же – без пафоса и упреков. На душе стало совсем погано. Особенно, когда сын, стыдливо припрятав конверт в задний карман брюк, тут же полез обниматься. Сперва к матери, потом и к нему. Командиру оставалось лишь наигранно улыбаться, чувствуя, как предательски горчит ощущение полной потери того, что не сумел уберечь. Понимания своей семьи… Домой, точнее, в их с Гущиным квартиру, Леонид Саввич вернулся морально пришибленным. Он чувствовал себя потерянным и каким-то неуместным остаток вечера, который пришлось провести в кругу семьи. Говорить ничего не хотелось, отвечать на вопросы, как по команде посыпавшиеся со всех сторон – тоже. Уловив в «общем» подарке некий скрытый смысл, их с Ириной начали снова сводить друг с другом. Разумеется, она не упоминала о своем новом мужчине. Леонид молчал о том, что живет не один. Поэтому каждый первый счел своим долгом высказаться, что, дескать, разводиться они поторопились. Хорошо хоть Валерка, занятый Оксаной, не встревал в туманные, нашпигованные намеками диалоги. Перед сыном летчик особенно стыдился. Впрочем, даже успевшие стать родными стены не принесли успокоения, тоска не отступилась. Лешка накануне улетел в Париж и вернуться должен был не раньше позднего утра следующего дня. И, как оказалось, Зинченко совершенно не представлял, чем занять себя в отсутствие гиперобщительного соседа, накрепко приучившего его к своей компании. Традиционный ритуал совместного ужина, кухонного разговора и просмотра телевизора оказался начисто сбит. Не было настроения и на книги, обычно помогавшие скоротать время. Командир послонялся по квартире, против обыкновения принял ванну, а не душ, перебрал свой компактный чемодан, перевесил вещи в шкафу... Попробовал забраться в постель и уснуть, но и тут потерпел неудачу. Из головы не шли болезненные размышления о собственной ненужности в жизни бывшей жены и сына. Несвоевременности. Ошибках, которые он допускал в прошлом, хотя прежде казалось, что поступает только верно. Зинченко всегда оправдывал себя тем, что знает, как будет лучше для его семьи. И где теперь эта семья?.. Промучившегося бессонницей до середины ночи Леонида выгнала из-под одеяла настойчивая тяга к никотину. Выходить на улицу не хотелось, он решил по примеру соседа освоить балкон и невольно задержался на пути. Лешкина территория была меньше, но выглядела более обжитой, несмотря на тотальный порядок. Чувствовался уют, чего сейчас отчаянно не хватало старшему пилоту. Свет он включать не стал. Простоял в нерешительности посреди тихой и темной комнаты, так и не дойдя до балконной двери. Потом сделал круг, невесомо дотрагиваясь до стен и мебели, ежедневно окружавших Гущина. Личных вещей КВС старался не касаться, это казалось чересчур интимным. Полупустая чашка воды на тумбочке, змеящийся со спинки стула брошенный галстук, валяющийся на уголке постели забытый планшет… То, что носило четкий отпечаток владельца – табу. А вот уже знакомая стена над кроватью, или подлокотник кресла, который Гущин не раз задевал, сопровождая столкновение коротким и очень эмоциональным шипением – другое дело. Леонид без труда рисовал перед глазами образ компаньона, создавая иллюзию его присутствия. Картинка умиротворяла, даже обнадеживала. Есть, есть в жизни немолодого и одинокого пилота кто-то, позволяющий ему чувствовать свою необходимость, как человека. Ищущий близости, пытающийся наладить контакт, пусть и далекий от той области, которую он недавно для себя обнаружил. Осознание этого спровоцировало важное решение. Командир резко развернулся и вышел. Чтобы через пару минут вернуться с небольшим футляром в руках. Подарочную упаковку он все-таки убрал. Чтобы не слишком смущать наверняка не привыкшего к таким вещам второго пилота. И чтобы не лгать себе, объясняя эмоциональным порывом переадресацию. Оставил часы на самом видном месте. Подумал было написать записку, но сам мысленно высмеял эту идею. Алексей в любом случае напрямую поинтересуется появлением коробочки на своем столе. Так что проще рассказать вживую. Грамотно расставляя все акценты. Командир вслух произнес фразу, которой надеялся объясниться: - Я хочу, чтобы они принадлежали тебе. Поступок, несомненно, импульсивный. Но, в конце концов, нельзя идти вперед, наступая на те же грабли. А Зинченко умел не только признавать прежние ошибки, но и не допускать их в будущем. Какие бы подтексты он не вкладывал в этот жест, чего бы не хотел, какие бы варианты развития событий не продумывал… Сейчас ему просто нужно было освободиться от нереализованного подарка. И такой способ показался единственно правильным. Неудивительно, что после этого летчик смог заснуть быстро и без проблем.