Изгиб в рассудительности

So close, so far I’m lost in time, Ready to follow a sign If there was only a sign. Так близко и так далеко, Что я теряюсь во времени. Я готов пойти за знаком, Если бы он только был. The Rasmus — Justify

      Канкуро передвигался поспешным шагом по длинному подземному коридору. Он держал голову опущенной, не разглядывая запертые по обе стороны двери и проходящих мимо сотрудников в белых халатах. Сердце учащённо билось, точно от волнения, и Канкуро пытался мысленно успокоить себя: он сделал правильный выбор, он спас своих друзей. Где-то в глубине души он знал, что хотел получить эту работу в лаборатории АНБУ и что оттягивал с решением максимально долго, ведь боялся реакции Хатаке и ребят: скажи он им ранее, ещё после визита Морино в особняк Учих, когда, собственно, и поступило предложение о работе, Канкуро выглядел бы в их глазах предателем. А сейчас, с учётом того, что Обито Учиха успешно захвачен, если не мёртв, — его друзья свободны. И он был свободен делать то, что всю жизнь хотел: заниматься наукой.       Разумеется, прежде чем Канкуро сможет приступить к своим исследованиям, стоит разобраться с несколькими нюансами, и одним из них был сам Ибики Морино, который не был чрезвычайно доволен тем, что его так нагло вызвали по телефону на территорию той фабрики. Причём вызвали дважды за сутки, с интервалом в жалкую пару часов, будто ему больше делать было нечего, только подметать следы перестрелок по городу за командой Хатаке! Канкуро запомнил его гневную речь слово в слово и теперь боялся показываться на глаза Морино. Этот человек умел устрашать, и сейчас одни только мысли о том, что придётся находиться с ним наедине в одной комнате, дёргали Канкуро за нервы, заставляли испытывать неуверенность в собственном будущем. За такой наглый звонок «по блату» Ибики мог отменить своё предложение о сотрудничестве, о чём, наверное, и пойдёт речь.       Канкуро подошёл к запертой железной двери в конце коридора, поднося к сканеру свой временный пропуск, и, заметив мигающую зелёную лампочку, толкнул панель рукой. Внутри было холодно, будто в холодильнике: это первое, что он ощутил. За этими дверьми были ещё одни; Канкуро повторил процесс, заполучив допуск и пройдя дальше. В помещении, где он очутился, не было окон. Стены покрывали гладкие листы нержавейки, а пол — линолеум чёрного цвета. Из набора мебели и оборудования можно было сделать вывод, что эта комната — место для исследований. В то же время интерьер походил на операционную, правда, без удобств для пациента. Судя по кожаному лежаку, что напоминал кресло дантиста, только с ремешками и защёлками на подлокотниках, исследовали здесь людей. Привязанный к креслу и жмурящийся от яркого света ламп сидел Обито Учиха. Канкуро сглотнул замешательство, повернув голову в сторону Морино. Тот находился рядом со столами, опираясь на один из них поясницей, скрестив руки на груди. Ибики пристально наблюдал за реакцией вошедшего, словно мысленно ставил галочки в каком-то списке, и это Канкуро не нравилось.       — Что он здесь делает?       — Ты хотел спросить: что он здесь делает живой? — усмехнулся Морино, отодвинувшись от стола. — Он потерял сознание от огнестрельных ранений, от немалой потери крови, и я уже было подумал, что он мертвец, но…       Канкуро повернул голову в сторону Учихи, присматриваясь к нему. Его лицо было настолько бледным, что могло слиться оттенком со снегом. Под глазами отчётливо виднелись тёмные круги, а кожа была покрыта испариной, отчего ко лбу прилипали пряди смоляных волос. Веки Обито были прикрыты, и дышал он прерывистыми краткими вдохами, едва поднимая грудь. Рот был приоткрыт, а голова склонена набок, будто стала слишком тяжёлой, чтобы он мог держать её ровно. На нём была всё та же одежда, но покрытая пятнами крови, что смешались с грязью и стали напоминать болото. Канкуро сжал руки в кулаки, приблизившись на несколько шагов к креслу, изучая неподвижное тело Обито.       — Что вы с ним сделаете? — вполголоса спросил он.       Наверное, Какаши и Саске думали, что Обито мёртв, что им больше не о чем волноваться. Но вот же он — преступник, который столько лет не давал жить семье Учиха, терроризировал их, убивал, что в конечном итоге остался один только Саске. Если такого человека оставить в живых — кто знает, что он сделает, когда оправится. Канкуро был уверен, что здешние специалисты смогут подлатать Обито достаточно, чтобы тот очухался через несколько лет и феерично вернулся к своему роду деятельности, к своей цели: завладеть имуществом Учих, убить Саске — последнего законного наследника. От подобных мыслей Канкуро по спине прошла дрожь. Зачем Морино изолировал этого бандита, зачем забрал его в лабораторию без ведома Хатаке и держал здесь, словно у него был какой-то коварный план.       — Вы… вылечите его? — сглотнув, спросил Канкуро.       На этих словах, будто услышав их, Обито приоткрыл веки. Его голова медленно поднималась вверх, словно в замедленной съёмке, а тишину в комнате прерывали его хриплые вдохи-выдохи. Возможно, Саске прострелил ему одно лёгкое — а значит, Обито испытывал невыносимую боль, о которой и думать не хотелось. Но даже с такими знаниями Канкуро затруднялся испытывать сострадание к этому человеку: виной всему были поступки Обито — так он себе говорил.       — Нет, — твёрдо ответил Ибики. — Я дам ему умереть. Здесь и сейчас.       — Вы же понимаете, что с такими травмами он…       — Да, примерно через час его организм окончательно сдастся, и знаменитый Обито Учиха скончается у нас на глазах, — ответил Морино весьма беспристрастно. — Мы же будем наблюдать за этим процессом, чтобы потом поставить свои подписи на нескольких листках бумаги для документации.       — Я не… — Канкуро перевёл взгляд с Учихи в замешательстве. — Почему мы? И зачем заставлять его мучиться? Это как-то негуманно, учитывая, что он…       — Негуманным было его решение истребить весь свой род, а попутно — немало других людей, искалечить их судьбы и тела. Как, например, Сакура Харуно сейчас борется за свою жизнь в операционной. Тебе не кажется, что наш дорогой гость заслуживает хоть немного физической боли перед кончиной? Так сказать, ощутить вкус своего же лекарства.       Слова Морино несли в себе долю правды. За все свои поступки Обито мог спокойно отправиться в ад, и черти приняли бы его за своего. Но Канкуро также видел перед собой человека, который еле дышал, истекая кровью в холодном подвальном помещении. Правильным инстинктом было помочь Обито, позвать сюда медиков, пусть даже чтобы облегчить его страдания дозой опиата. Но в этот момент в воспоминания Канкуро просочились события из прошлого: жертвы, на которые пошли его товарищи, чтобы противостоять столько лет Обито; смерть Ли в конце концов. Он ведь был хорошим парнем, который всего лишь хотел поймать Сакуру, спасти её от травм. А Обито застрелил его. Яд от подобных мыслей расползался по телу, и Канкуро, сжав руки в кулаки, стиснул зубы, делая успокаивающие вдохи-выдохи. Он не мог позволить чувствам завладеть трезвым рассудком, особенно в такой щепетильной ситуации.       — Ты мечешься — это хорошо, — сказал Морино, хлопнув его по плечу. — Я хочу, чтобы ты понял, чем мы отличаемся от них, если ты собираешься работать здесь, в АНБУ.       — И чем же?       — Человечностью, — спокойно ответил Ибики. — Мы не убиваем только потому, что хотим этого. Мы делаем это в момент, когда наша жизнь зависит от выстрела, не раньше. Он же, — кивнув в сторону Обито, продолжил Морино. — Такие, как он, убивают ради себя и своих целей.       — Если мы столь человечны, не будет ли правильным спасти ему жизнь?       — Иногда нам также приходится делать выбор: убить одного человека и спасти остальных или же позволить ему выжить, не прервать замкнутый круг. В такие мгновения я говорю себе, что это во благо мирного населения, что таким образом я спасаю невинных людей.       — А совесть, — осматривая пятна крови на торсе Обито, спросил Канкуро, — не мучает вас?       — Постоянно, — ответил Ибики. — Но ты просто учишься жить с этим, как и с другими плохими привычками, вот и весь секрет.       — И… что вы хотите от меня?       — Чтобы ты сейчас принял решение, разумеется, невзирая на мою позицию: позволить Обито умереть, чтобы твои друзья и близкие жили, вспоминая всё как страшный сон, или же спасти его, обречь на заточение в здешней камере с вероятностью того, что он когда-нибудь сбежит и возьмётся за старое.       В голове Канкуро поселилась абсолютная тишина. Он почему-то не мог думать, словно все аргументы «за» и «против» исчезли, оставляя его точно нагим на морозе. Морино только что сделал его ответственным за угасающую жизнь Обито Учихи. Доселе Канкуро не приходилось сталкиваться с этим выбором настолько лично: обычно такие решения принимали Хатаке и Тен-Тен — те, кто работал непосредственно рядом с врагом, а не он, человек по ту сторону экрана, голос в наушнике. Такого рода решения были не в его компетенции, но, видимо, Морино считал иначе. Канкуро старался не думать о том, что от него зависела человеческая жизнь. И как только Тен-Тен и Неджи справлялись со своими нервами в такие моменты? Это давление поглощало, отчего сердце то замирало от страха, то билось, как колибри в клетке. Это было невыносимо.       Через секунду перед глазами появилось лицо Темари. Она улыбалась ему той редкой усмешкой, которую при своём упрямом и деловом характере дарила немногим. Возможно, Обито видел это выражение лица Темари, когда работал в том офисе. Возможно, он, сам того не ведая, и только если бы сложилась такая ситуация, мог навсегда стереть улыбку Темари с лица одним случайным выстрелом из пистолета. Она не была замешана в этих делах, но могла стать случайной жертвой преступника, что гнался за Учихами посредством Сакуры. Всего лишь глупая связь в виде дружбы с Харуно могла стоить его сестре жизни в какой-то момент, если бы обстоятельства на днях сложились иначе. От таких мыслей внутри начинал скапливаться гнев, обжигая всё, как разъедающая плоть кислота. Канкуро пристально осмотрел бледное лицо Обито, взвешивая свои личные чувства с принципами, которых старался придерживаться.       — Не думаю, что безопасно держать его в камере, — наконец промолвил он. — Учитывая, что Саске жив и официально унаследовал дело семьи.       — Да, ты прав, — нейтрально ответил Морино. — Так что предпримешь?       — Я не убью его, — вполголоса ответил Канкуро, сжимая руки в кулаки до боли в пальцах. — Я учился для того, чтобы спасать людей, а не убивать их.       Морино промолчал. Затем он засунул руку в карман и достал небольшую баночку и шприц, подступив ближе к креслу. Канкуро наблюдал за его движениями, за тем, как тот набрал немного вещества, а после вколол дозу в шею Обито, причём настолько ловко и правильно, будто занимался этим каждый день. Канкуро даже не успел возразить, хотя и не был уверен, что должен был. Бросив шприц в урну для мусора, Морино повернулся к Обито спиной, опустив голову, чтобы встретить вопросительный взгляд Канкуро. Шрамы на его лице в подобном освещении напоминали тоненькие полоски зажаренной кожуры: тёмные и морщинистые. Интересно, сколько рубцов он получил из-за того, что слишком долго колебался, обдумывая, какой поступок будет правильным, гуманным, а какой нет? Морино спрятал баночку с резиновой пробкой в карман плаща, а затем совершенно спокойно сказал:       — Эта доза успокоит его, причём настолько, что Обито больше никогда не проснётся.       — Вы только что убили человека, — ощутив холод вдоль хребта, Канкуро сглотнул тяжёлый ком в горле.       — Да, и если ты хочешь работать у меня, тебе придётся делать подобные вещи. Обито Учиха, как и любой человек, заслуживал жизни, но в силу своих поступков… он не был её достоин.       — Вы же не бог, чтобы принимать подобные решения, — нахмурил брови Канкуро.       — Нет, я доставщик, — хмыкнул Морино, ещё раз хлопнув его по плечу. — Ты привыкнешь.       И, поправив воротник своего плаща, он поспешил к выходу, оставляя Канкуро наедине с неподвижным телом Учихи. Услышав хлопок двери, тот силой заставил себя взглянуть на Обито. Бледное лицо напоминало застывшую в неопределённом выражении маску. Его грудь больше не вздымалась в слабых вдохах, а руки безжизненно свисали с подлокотников. Картина была не самой приятной, но очень запоминающейся. Канкуро точно знал, что никогда не забудет, как выглядел Обито Учиха в минуты после концентрированной дозы цианистого калия. Морино был несомненно прав в том, что ему придётся привыкнуть к таким инцидентам и решениям, не иначе, но сначала, прежде чем привязать свою жизнь к данной карьере, Канкуро хотел завершить несколько очень важных дел. Окинув тело ещё одним взглядом, он отвернулся и поспешил к выходу, достав мобильник, чтобы незамедлительно сообщить Хатаке столь важную новость.

***

      Он не любил женщин с ярким командирским характером, но Какаши был вынужден признать, что воинственный настрой доктора Сенджу был весьма оправдан: пока Сакура не очнётся, мучить свой организм с намерением не отходить от её кровати — это худшее, что Саске мог сделать, но, тем не менее, именно так он поступал. Учиха не покидал палату с момента, как Цунаде сообщила ему точное нахождение, что, собственно, и беспокоило Сенджу, да и не только. Неджи дважды приносил Саске какой-то небольшой перекус в виде сухих бутербродов из кафе и стаканы с кофе, но этого было недостаточно, чтобы вернуться в колею. Учихе не помешало бы принять душ, поспать на удобной кровати, поесть горячего супа. Но он упрямился, посылая к чёрту дежурную медсестру и остальной персонал. С одной стороны, Какаши понимал его настрой, ведь ни Рин, ни Тен-Тен с Неджи не покинули больницу, дожидаясь окончательного подтверждения состояния комы Сакуры. Но с другой стороны, Саске не должен был кидаться в такие крайности. Поэтому, выслушав нарекания Цунаде, он решил поговорить и образумить Учиху.       Остановившись перед дверью, Хатаке прислушался. Он понимал, что в такие моменты люди зачастую изливают душу тому, кого могут в скором времени потерять. Не хотелось бы врываться тогда, когда Саске делился вполголоса с ней какими-то слишком личными мыслями, чувствами или переживаниями. Не услышав ничего, Какаши надавил на дверную ручку и заглянул в комнату: первым, что он увидел — кровать, на которой лежала Сакура. Она выглядела мирно спящей, если бы не множество трубочек, которые снабжали её тело питательными веществами и лекарствами. К другой стороне кровати было придвинуто мягкое кресло, в котором сидел Саске. Он откинул голову назад, наверное, от усталости подчинившись желанию спать. Хатаке тихо прошёл вглубь палаты, мельком изучая экраны аппаратов, что следили за состоянием Сакуры. Эта стабильность в показателях с одной стороны и радовала, и огорчала.       — Саске, — положив на его предплечье руку, прошептал Какаши. — Просыпайся.       Тот, вздрогнув, резко поднял голову, сонно осматривая полутёмную комнату. Его волосы были вздыблены на одной стороне, а лицо в местах до сих пор испачканным брызгами крови и мазками грязи. Саске наклонился, облокотившись на колени, потирая лоб пальцами у линии волос. Он выглядел измотанным, убитым морально и истощённым физически. Хатаке отошёл на шаг назад, присматриваясь к Учихе. Грязную одежду следовало бы сменить, даже в целях санитарных норм, но Саске выглядел так, будто любое замечание в сторону его внешности или действий совершенно не приветствовалось. Он сомкнул пальцы в замок, скрывая нижнюю часть лица в тени, и сфокусировал взор на Сакуре. Лишь его глаза блестели в свете ламп каким-то неопределённым чёрным огнём, впрочем, как и ранее: наверное, это отражались вера или надежда на то, что Харуно вскоре очнётся.       — Цунаде хочет, чтобы ты покинул палату хоть ненадолго, — прямо сообщил Хатаке.       — Это я знаю, — отмахнулся Саске.       — Нет причин убивать своё здоровье, когда всё, что мы можем делать, — это ждать. Сходи хотя бы умой лицо, съешь чего-нибудь и отдохни. Сакура никуда не денется, за ней проследят специалисты.       — Ты знаешь… Я почему-то думал, что, если скажу ей это, она очнётся.       Какаши воздержался от желания спросить, что именно Саске ей сказал. Почему-то это было настолько очевидно, что на несколько секунд Хатаке почувствовал себя тугодумом: о чём ещё мог говорить разбитый жизнью мальчишка, у которого не осталось в живых близких родственников, чья единственная радость в жизни лежала в двух метрах от них и находилась одной ногой в коме? Это было настолько очевидно, что Какаши порядком не знал, как реагировать на слова Саске. Младший сын Фугаку никогда не казался ему сентиментальным человеком, напротив: он всегда смотрел на проявление каких-то чувств, как на слабость. Хатаке помнил, как однажды Микото Учиха попыталась обнять Саске на людях — мальцу тогда было лет шесть или семь, — и тот, недовольный, отмахнулся, убежав в сад в поисках Итачи. Это был первый и последний раз, когда Хатаке видел Саске в столь юном возрасте. В тот день Какаши получил работу в составе охраны Фугаку Учихи. Ему было чуть больше двадцати лет, и Саске был всего лишь очередным вредным ребёнком, как и все в его возрасте.       Но всё же та черта характера сохранилась, и в жизни младший Учиха очень редко проявлял свою привязанность к кому-либо. Наверное, поэтому он был столь потрясён тем, что Сакура, находясь без сознания, но как человек глубоко связанный с ним взаимными чувствами, не очнулась от произнесённого признания в любви. Какаши не мог представить ничего иного: Саске надеялся, что она услышит его, должно быть, из-за того случая, когда он сам был в весьма необычном состоянии, витая вслед за Харуно в виде призрака. Он думал, что она тоже стала душой, отделённой от тела, и что его слова помогут ей вернуться или подтолкнут её в нужном направлении. Видимо, не всё получилось тем сказочным образом, на который Саске глубоко в душе надеялся. Наверное, это не был самый подходящий момент, но, кроме требований Цунаде, у Какаши было ещё одно дело к Учихе, о котором было просто необходимо сообщить. Собравшись с духом, он прокрутил в голове пару раз то, что собирался сказать, чтобы убедиться, что формулировка правильная, а затем промолвил:       — Несколько часов назад звонил Канкуро. Он сообщил, что Обито умер от множественных ранений и потери крови на базе АНБУ.       В ответ Учиха не проронил ни слова. Саске смотрел на больничную койку, будто не видел и не слышал ничего вокруг. Должно быть, эта новость его не удивила, ведь, признаться, все они думали, что Обито умер ещё в том амбаре. Для Какаши и вовсе было лёгким шоком услышать, что бастард Мадары остался жив после стольких выстрелов. Видимо, его жажда мести и сила воли держали дух непоколебимыми, хотя это никого больше не интересовало. Окинув взглядом Саске и часть палаты, где лежала Сакура, Какаши решил, что, не добившись от Учихи ничего нового, он мог с таким же успехом покинуть комнату. Прочистив горло, Хатаке повернулся и размеренным шагом направился в сторону выхода, на ходу придумывая оправдание для Цунаде. Она-то с него три шкуры сдерёт за такое фиаско, но что поделать: Саске покинет палату добровольно только тогда, когда Сакура откроет глаза. О другом варианте его подчинения думать было тошно: если же окажется, что Харуно официально будет признана в состоянии комы, сидеть у её кровати и вовсе не будет смысла. Хатаке это понимал, но поймёт, а главное, примет ли эту новость Саске — это уже другой вопрос.       Остановившись у двери, Какаши немного повернул голову назад, в последний раз осмотрев палату. Саске сидел на краю кресла; протянув руку, он сжимал запястье Сакуры длинными пальцами, кажется, делая круговые движения кончиком большого.       — Если он мёртв, — внезапно достаточно громко сказал Учиха. — То все вы вольны делать что пожелаете, не так ведь?       — Да, это значит, что моя миссия завершилась, а поскольку я когда-то сделал выбор и ушёл из АНБУ, я могу вернуться к обыденной жизни.       — В таком случае, ты поймёшь, если я скажу, что моим выбором стало это, — подняв на Какаши взор, промолвил Саске. — Я не оставлю её, пока есть надежда на то, что Сакура выкарабкается.       — Ты действительно веришь, что она тебя слышит, что находится где-то рядом в форме призрака? — после недолгой паузы спросил Хатаке.       — Мей говорила, что мы родственные души, что мы связаны более тесно, чем обычная пара влюблённых. Я думаю, что да, Сакура меня слышит, но я также понимаю из личного опыта, почему она не может мне ответить. Чего я не понимаю, так это причины, по которой Харуно не просыпается: я вернулся в своё тело от сильного желания спасти её — помню это, будто всё было вчера, — нахмурив брови, сказал Саске. — Так… неужели она не хочет… вернуться ко мне?..       — Ты любишь её, пусть и слишком гордый, чтобы признать это, — хмыкнул Какаши, повернувшись полностью лицом к кровати. — Ты уверен в том, что она тебя всецело любит?       — Она сказала это однажды, — в этот раз после более долгой паузы ответил Саске.       — А ты… ответил ей теми же словами?       Было весьма непривычно и неловко разговаривать с Учихой на подобную тему, учитывая, что они друг другу по факту были посторонними людьми. Но, возможно, Саске сейчас нуждался в каком-то достойном, хорошем совете, который ему никто из старших не мог дать, ведь что Итачи, что Фугаку были мертвы.       — Я люблю её — это правда, — немного смущённо ответил Саске, не спуская глаз с лица Сакуры.       Хатаке промолчал, да и зачем что-то лишний раз комментировать. Он лишь сжал губы, склонив голову, чтобы не смотреть на в какой-то степени и по-своему интимную сцену. Какаши уже хотел было открыть дверь, чтобы покинуть палату, как слух задел доселе монотонный звук аппаратуры. Этот писк был почти не слышен, ты к нему моментально привыкал, когда входил в комнату и проводил здесь дольше минуты. Но сейчас ритм изменился: Хатаке резко повернул голову, чтобы изучить мониторы: сердцебиение Сакуры участилось. Не раздумывая, он отворил настежь дверь, буквально вывалившись в коридор, тяжело дыша.       — Позовите доктора! — громко крикнул он, на что медсестра за столом регистратуры отреагировала без колебаний, подняв трубку телефона.       В сторону палаты Сакуры начали бежать сотрудники больницы, оттолкнув Хатаке в сторону, чтобы освободить проход. Он наблюдал за происходящим: один из медбратов оттянул Учиху от койки, на спокойных тонах объясняя, что Саске должен покинуть помещение. Естественно, Учиха возражал, что заставило Какаши сдвинуться с места. Он прошёл в палату, принципиально не глядя на кровать, где лежала Сакура и где вокруг неё начинали толпиться медсёстры. Какаши схватил Саске за плечо, силой заставляя того покинуть комнату. Учиха, разумеется, возмущался, но медленно переставлял ноги, отдаляясь всё дальше от кровати, ближе к выходу. Мимо Хатаке пробежала Цунаде. Её лицо напоминало маску собранности и решительности — ни капли сомнения в том, что она должна была делать. Цунаде кинулась к Сакуре, попутно раздавая приказы своим помощникам, которые беспрекословно подчинялись. Какаши крепко держал плечо Учихи, наблюдая за происходящим. В какой-то миг надоедливый писк исчез, но отголоски всё продолжали звучать где-то в голове, как надоедливое эхо.       Сенджу нагнулась над лицом Сакуры, предварительно достав из кармана небольшой фонарик, и стала проверять реакцию зрачков на свет. В животе образовался камень, своей тяжестью, как гиря, буквально придавив Хатаке на месте у прохода в коридор. Он всё не мог вывести Саске, впрочем, и сам уже не мог сдвинуться ни на шаг, точно ноги залили цементом. Какаши слышал стук своего сердца, казалось, мучительно долго дожидаясь слов Цунаде. Та молча убрала фонарик, сомкнув накрашенные помадой губы в тонкую линию, а затем, протянув руку к кислородной маске, начала медленно снимать её с лица Сакуры.