Иные жизни

      Патрик любит смотреть, как мама рисует. Не меньше, чем смотреть за тем, как Макс колдует — возникающие на белом листе образы, воплощения мыслей и воображения так близки к настоящей магии.       Патрик не жалеет, что лишен художественного дара так же, как и магического. Он — просто наблюдатель.       Но если Макс всегда готов продемонстрировать каждый выученный фокус, то мама не любит, когда кто-то мешается под руками. Или стоит над душой. Или просто дышит тем же воздухом в той же комнате, где она рисует.       Поэтому Патрик и приходит в мастерскую, когда ее здесь нет.       Если уж он не может наблюдать за тем, как она рисует, ему хочется хотя бы краем глаза увидеть еще не законченные картины. Чтобы знать, как они изменятся. Чтобы иметь возможность сравнить.       Отведенная под мастерскую комната просторная и светлая. Белые стены не кажутся холодными в солнечном свете, свободно проникающем через распахнутые окна. Слабый ветер шевелит занавески. На улице уже должно быть жарко, но здесь достаточно прохладно.       Пахнет красками и деревом. Патрик осторожно трогает кончиками пальцев кисти в вазочке на столе. Волоски мягкие и еще чуть влажные. Он придирчиво рассматривает собственные пальцы, но не находит ни пятнышка краски. Идет дальше. Мимо шкафа, полки которого вперемешку заставлены баночками с краской, кистями, карандашами. Там же сложены стопки бумаги и деревянные рамы для будущих картин.       Некоторые из незаконченных картин составлены у стены. Одна даже лицевой стороной вверх — Патрик отводит в сторону наброшенную на нее белую ткань.       Это портрет. Мама вообще чаще всего рисует людей. Набросок на холсте чуть неаккуратный, но там, где уже легли краски, это не заметно. Красить она почему-то начала с оружия — знакомый меч с выгравированными вдоль рукояти звездами уже обрел объем и реальность. Патрик воровато оглядывается и осторожно трогает краску кончиком ногтя. Потом набрасывает ткань обратно, старательно расправляет и подходит к мольберту. Закрепленный на нем холст ничем не накрыт — краска еще влажно поблескивает, и Патрик понимает, что эту картину трогать пока точно не стоит.       Патрик рассматривает ее пару минут. А потом кто-то негромко стучит по дверному косяку.       Хотя, какое там «кто-то». Патрик отлично знает, кто еще любит взглянуть на картины, пока мамы нет в мастерской.       — Вот сдам тебя Клариссе, — дядя нарочито хмурится, но Патрик только смеется и говорит:       — Тогда она поймет, что ты тоже был здесь.       Дядя ерошит ему волосы и долго смотрит на незаконченную картину.       — Неплохо, — в своей манере одобряет он, а потом кивает на картину у стены:       — А там что?       Патрику ужасно интересно, что он скажет. Почему-то хочется, чтобы картина ему понравилась — наверно, не меньше, чем этого хотелось бы маме, знай она, что они смотрят.       Хотя, по правде сказать, если бы она знала, им обоим досталось бы…       — Хотел взглянуть, кого она сейчас проклинает за то, что нос вышел не таким, а глаза косыми, — хмыкает тем временем дядя. — Как чувствовал, что меня!       Патрик хмурится, отступая на шаг назад и прищуриваясь. Мама всегда делает как-то так, когда рисует.       — А по-моему, похоже.              Джо смотрит на свой портрет и пытается понять, когда его жизнь настолько потеряла краски, что ему приходится тайком приходить в мастерскую сестры и подглядывать за ее работой, чтобы снова что-то почувствовать?       Она часто рисует прошлое, ту дикую сумасшедшую юность, которая у них все-таки была. Несколько дней, промелькнувших вспышкой — все, что было после, гораздо более тусклое и бесцветное.       А у его сестры, что ни говори, ангельский талант. И все картины, которые можно отнести к тому времени, не только удивительно яркие, как сон в лихорадочном забытьи, но и на удивление проработанные в деталях. Будто она тоже не может перестать вспоминать то время.       Не может забыть о нем.       Джейс ничем не показывает своего отношения к этим картинам, но Джо знает — тот так же тоскует о свободе и вседозволенности. Джо не нужна руна, чтобы чувствовать его настроение. Может, Небесное пламя и выжгло из него все демоническое, но связь между ними оставалась на уровне гораздо более глубоком, чем можно представить. Когда не нужно слов, даже взглядов не нужно.       Возможно, единственный, кто это понимает — парабатай Джейса. Алек как будто даже ревнует иногда или подозревает нехорошее. Но Джо проверен и перепроверен всеми, кем можно, он отсидел свое в городе Молчания и вернулся искупившим все. А остальное никого не касается.       На самом деле Джо считает, что Лайтвуды так и не простили ему до конца смерть младшего сына.       Простить то, что под властью Лилит — а потом и его — делал Джейс, им оказалось гораздо проще. Может, потому, что их это не затронуло напрямую…       Они, конечно, не единственные, кто не доверяет Джо. Для того же Конклава он так и остался преступником и отступником, сыном Валентина и монстром. Что бы они ни говорили. Как бы ни прикрывались высокими словами о том, что нефилимской крови было пролито уже достаточно, а демонической в Джо больше нет, он знал, что многие спали бы спокойнее, зная, что он мертв.       Возможно, они спали бы еще спокойнее, если бы знали, какие планы были у Джо на их счет раньше, до очищения Небесным огнем. Но он не собирается признаваться. На то, чтобы каяться в несделанном, его благородства не хватает.       Хватит и того, что Джо теперь не станет избавляться от их тупости и косности вместе с ними.       Хотя, может, и стоило бы.       Джо чувствует себя так, словно перегорел, словно небесный огонь не просто выжег все демоническое, но и забрал его собственное пламя. То, что позволяло без страха ставить все на кон.       То, что сжигало его, но в то же время делало кем-то большим, кем-то значимым.       Может быть, если бы он продержался еще хоть немного дольше, он бы что-то изменил. Он не понимал этого раньше — тогда им двигала одна ненависть и желание стать выше всех, пусть бы для этого пришлось остаться единственным выжившим в собственноручно разведенном адском костре.       Сейчас причины, по которым Джо все еще хотел бы разжечь это пламя, изменились. Сейчас он думает, что мог бы что-то доказать и объяснить. Добиться того, что не получилось у отца.        Патрик дергает его за рукав, привлекая внимание, и Джо встряхивается, понимая, что слишком задумался. О том, что уже не имеет значения.       — Да похоже, похоже, — чуть усмехаясь, отвечает он и набрасывает белое полотно на картину.       Теперь Джо уже не может позволить себе сорваться.       Теперь ему есть, что терять.