Rideamus!

Хинамори Момо шла по улице Сейрейтея, опустив голову и спокойно сжимая за пазухой табличку, символизирующую статус лейтенанта. Два пучка и несколько опущенных вниз локонов прятали лицо, немного изменяя привычные черты, реацу она осторожно сдерживала — энергию могли распознать только капитаны, но рисковать все же не стоило. Момо шла в казармы своего отряда. Так было надо, надо много раз, в этом заключался её неформальный долг как лейтенанта перед подчинёнными. Вообще, у неё было много таких обязанностей, не оговорённых ни в каких документах: следить, чтобы всем жилось хорошо, чтобы никого не принижали и не унижали, разнимать драки, делать объявления, знать каждого в лицо, всячески общаться с членами отряда и тому подобное. Она не была обязана это делать, но всё равно делала, потому что, а кто стал бы? Айзен-тайч… Айзен? Нет, тот всегда абстрагировался от рядовых, создавая из себя идола. Было: «Хинамори-кун, сделай это, о, и ещё вот это, премного благодарен, столько работы навалилось» и улыбался при этом одними уголками губ. А ведь она и была рада услужить, потому что, разве оказание помощи капитану не является главной прерогативой подчинённых? Пятый отряд в массе своей обожал Айзена (хотя ещё больше любил саму Хинамори, этого подлец ни отнять, ни перенаправить на себя не смог). Ложь, всё ложь, как стремительно она разлетелась на куски и какой омерзительной оказалась истина. Самым тяжёлым раньше было сообщать о смерти офицера его близким и родственникам, при условии что таковые имелись. Собирать вещи мёртвого, раскладывать их по коробкам для отправки было всегда невыносимо, и Момо вытирала украдкой мокрые глаза каждый раз, когда делала это. Она теребила в пальцах лоскуты одежды, побрякушки, книжки и хотелось реветь в голос, потому что войны не бывает без жертв, видимых или невидимых, и это нечестно, её товарищи по отряду заслужили жить, как и она сама, тогда почему же погибли? После этой процедуры Хинамори с механичным шагом и ровным дыханием приходила в чей-то дом, садилась за чашку чая; сначала рассказывала о своём служащем, его успехах, его жизни, а потом её голос неизменно давал трещину где-то на середине повествования. Впрочем, посещаемые всегда нутром догадывались о причине визита, всегда чувствовали. Их глаза с самого начала были настороженными и обеспокоенными, а руки дрожали, наливая треклятый чай. Зачем ещё приходить начальнику милого человека? Уходила Момо оттуда вытирая слезы рукавом, в бараки возвращалась словно выжатый лимон; начинала болеть голова. Она тогда отодвигала бумажную работу в сторону, выпивала залпом пиалу сакэ и ложилась спать в надежде на то, что таким образом перевернёт очередную страницу грусти в своей жизни, а на следущий день начнёт новую, весёлую и счастливую, и обязательно сходит в гости к Кире или Ренджи, а ещё напишет бабушке. Айзен загадочно улыбался и держал руку на своём занпакто. Момо забывала о своих мыслях и неамбициозных мечтах поутру. Процедура, на тот момент предстоящая Хинамори, обещала быть такой же неприятной и духовно тяжёлой, как игра в гляделки с родственниками, друзьями и возлюбленными погибших. Она тихо и незаметно вошла на территорию родного отряда и решила сначала проверить, не бездельничают ли офицеры в казармах, как могло бы произойти с отсутствием капитана и ранением лейтенанта. Момо прошла мимо кабинета Айзена, открытого нараспашку, перевёрнутого вверх тормашками и непривычно беспорядочного — тут явно уже бесчисленное количество раз всё было обыскано. Прошла закрытые двери своего кабинета и поправила немного съехавшую табличку с именем, потом подумала и вернулась; открыла поскрипывающую дверь и заглянула внутрь. У неё вещи лежали на своих местах, пыль тоже, только горшков с цветами не наблюдалось; их, наверное, забрал кто-то из отряда, чтобы не завяли, а вот все важные документы остались, их никто не решился коснуться. Момо распахнула окна, давая свежему воздуху залететь в душную комнату, потом полюбовалась немного на танцующие занавески и, со вздохом, развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Лейтенант вернулась на службу. В казармах, однако, никого не оказалось — футоны и любительские гамаки были сложены и убраны. Может, они были на улице? В такую духоту оно неудивительно. Но перед тем, как выйти наружу, Момо надела свой опознавательный знак фукутайчо на рукав, а то не хватало, чтобы подчиненные чего-то не то подумали. Отряхнула невидимую пыль с черных одежд. Пора. Офицеры во дворе отдыхали от тренировок, лёжа на траве в тени магнолий, сандаловых деревьев и пицундских сосен, среди лилий, шиповника и ещё каких-то кустов и цветов. Пахло это почти круглый год умопомрачительно, иногда хотелось бездумно валяться там, смотреть на облака и ничего не делать; после дождя Хинамори всегда распахивала окно нараспашку и глубоко дышала ароматом влажного сада. Это всё, говорят, ещё предыдущий капитан посадил по какому-то особенному принципу фен шуя; за цветами, кустами и деревьями только Момо вроде и ухаживала, и по её же просьбе остальные офицеры относились к растительности бережно. А вот Айзен сад/задний двор не любил отчего-то, однажды чуть было рабочих не вызвал, чтобы спилить и выкорчевать, но Хинамори тоже не лыком шита, поэтому быстренько подала петицию о неприкосновенности «Сада Пятого отряда» и столько шуму навела в итоге, что даже Кёраку-тайчо, Укитаке-тайчо и (невероятно!) Кучики-тайчо заглянули посмотреть на объект спора. И после того, как все трое оценили достоинства сада, Айзену отказали в создании голой лужайки на его месте. Хинамори потом тяжело заболела. ОРВИ, наверное. Никто в Четвёртом не мог понять, что именно. Только Айзен участливо улыбался, глядя на красную от температуры Момо и слушая её глубокий кашель. — Хинамори-фукутайчо! Момо моргнула. Перед ней из ниоткуда возник её третий офицер, Токи Югисава, причём возник уже сидя перед ней на одном колене и внимательно разглядывая изможденное болезнью бледное лицо своего командующего. Его русые волосы и щегольские усы золотило солнце. Юги-куна всегда можно было узнать и найти в толпе, слишком уж черты лица не азиатские, более резкие и волевые, глаза большие и голубые, комплекция иная, рост и манера разговаривать. На него падали обязанности главы отряда в случае недееспособности Хинамори. — Как вы себя чувствуете? — Мне уже лучше, Юги-кун, — вымученно улыбнулась она. — Возвращаюсь к работе. Встань с колен, будь добр, штаны испачкаешь. Ты молодец, не дал ребятам впасть в уныние, пока я отсутствовала. Токи поднялся и сразу оказался на добрых две головы выше своего лейтенанта. Наверное, всё-таки было бы лучше, если бы он остался сидеть. — Разрешите доложить: тренировки проводились регулярно. Из заданий нам на протяжении этого месяца выдали три патруля совместно с Восьмым, Десятым и Тринадцатым. Весь предыдущий месяц проверяли каждого на лояльность Готею. Хотя, — он понизил голос, — строго между нами, на заданиях люди других отрядов держались от нас порознь и держали руки на занпакто. Особенно Хитсугая-тайчо. От напряжения и холода чуть ли снег не шёл. Момо вздохнула: — Широ-чан никогда не меняется. Кстати, это ты забрал мою герань и рассаду мяты из кабинета? Он усмехнулся. — Так точно, ваше благородие. Рассаду даже посадил, где было намечено. — Хорошо-то как! Завяло бы всё иначе. Ладно, собери мне, пожалуйста, ребят для объявления. Надо бы сказать им пару слов об Айзене… и о том, как мы теперь будем без него жить. {•••} Кенпачи к закату таки успел добраться до госпиталя, но до Куросаки дойти — не дошёл. Зато дошёл до кое-кого другого. — Здорóво, Кучики! — гаркнул он, с ходу вышибая дверь. — Как жизнь молодая? Бьякуя аж подпрыгнул. С секунду он таращился на Зараки абсолютно круглыми глазами, но потом привёл в порядок выражение лица, сделав его нейтральным аки крайне невпечатлительный кирпич. Вот что значит аристократ. — Неплохо, — ровным голосом заметил он. Но уж кто-кто, а Кенпачи уловил в этом тоне нотки «какого хрена тебе надо, безмозглый орангутанг» и «слава Богу ты пришёл, я тут помираю со скуки». — Болтают Абарая выписали. — Выписали. — Это он вчера улетел отседова через окно? Весь Сейрейтей переполошил, негодник. Бьякуя на пару миллиметров приподнял бровь и слегка подался вбок, вглядываясь в открытый дверной проём, за которым мог бы прятаться его горе-лейтенант. Абарая, конечно, там не было. — Он на ногах ушёл, — медленно сказал он, но в голосе прокралось сомнение. Всё-таки подобное аморальное поведение было порой очень даже свойственно фукутайчо Шестого отряда. Какой позор. Бьякуя выглядел так, словно хотел схватиться за переносицу и глубоко вздохнуть. — Ну ты не расстраивайся, Кучики, — добродушно осклабился Кенпачи. — Шкет по слухам с банкаем бегает. Я всегда рад банкаям. — Я знаю, — как-то успокоился Бьякуя. — В последнее время пациенты сбегают из госпиталей. Прозвенело несказанное «может и мне убежать?». Кенпачи хоть и не блистал умом, но всегда умел читать между строк. — Раз убегают, можешь тоже скрыться. Если на дому лечение сам потянешь. Кучики так посмотрел на него, мол, ты что, у меня слуг и денег… — А кто убёг-то ещё? — Хинамори-фукутайчо. Очнулась после комы совершенно одна и ушла незаметно. Зараки ничем своего удивления не выдал: — Айзеновская лейтенанточка, да? — Да. — И что, до сих пор не нашли? — Нет. Кенпачи почесал затылок. — Нда, побеги из лазарета становятся тенденцией. Если сбежишь, никто и не заметит, скорее всего. Ну, бывай! И унёсся обратно, мысленно жонглируя приобретёнными новостями и надеясь не опоздать к ужину. Бьякуя, между тем, посмотрел на выломанную дверь, на стену коридора в проёме, прислушался, есть ли шаги поблизости, и решил: Кучики он или не Кучики? И остался лежать на кровати, хотя искушение было очень велико.