Rideamus!

Многие вещи в жизни относительны. На самом деле, практически все, если об этом подумать. Гуманитарии умеют видеть невещественные материи и различать их, а люди с техническим складом — вычислять и успешно применять на практике. Но некоторые моменты, эпизоды, происшествия нельзя ни заметить, ни предсказать; уже потом, оглядываясь назад, можно вывести так и не увиденные симптомы, но изменить прошлое, к сожалению, нельзя. Кто бы мог подумать, например, пару месяцев назад, что Айзен окажется злодеем под личиной доброго лидера? Ни Момо, ни Югисава, ни четвертый офицер Мичиенодзё, ни другие капитаны, ни Готей-13 — никто. И всё-таки, Хинамори чувствовала вину. Не привыкни она так безоговорочно доверять товарищам по службе, можно было бы избежать всей этой суматохи, смерти Совета 46 и истории с Кучики Рукией. Она могла бы разоблачить своего капитана и его прихвостней, затем острожно оповестить об этом наиболее сообразительных ответственных лиц, то биш Укитаке-тайчо и Кёраку-тайчо, а потом…, а потом всё стало бы хорошо. Её отряд бы одинаково пострадал от предательства, но не в той степени, что после побега Айзена. По крайней мере, привкус не был бы так горек. Хотелось стать лучше. Хотелось защитить своих людей. Она смотрела поверх рядов подчинённых, выстроившихся в ровные шеренги (спасибо, Токи-кун) и держала руки по швам, сжав кулаки, чтобы от нервов не теребить форму; Момо открывала и закрывала рот, что-то объясняя, рассказывая твёрдым, решительным голосом, но она не слышала собственных слов, только ощущая вибрацию горла от изливаемых звуков. Верное следствие максимальной сосредоточенности. —… пусть даже он бросил нас, это не повод опускать головы. Значит, мы оказались слишком хороши для него, слишком добры, отзывчивы и благородны! Честным людям нет места среди лжи! Мы сильны и чисты! Его предательству не сломить нашего духа! Пятый отряд продолжит функционировать со мной в качестве главы, пока нам не распределят капитана. В моё отсутствие управление автоматически переходит к третьему офицеру, Токи Югисаве. В отсутсвие Токи Югисавы главенствует четвёртый офицер Рентсу Мичиенодзё. Всё ясно? — Так точно, Хинамори-фукутайчо! — грянули офицеры в один голос. — Вольно! — скомандовала она. Потом добавила уже более мягко, — в случае чего, я буду в моём кабинете. И с гордо поднятой головой снова прошествовала в здание. Ей предстояла длительная уборка кабинета; хорошо, там хоть стало легче дышать из-за открытых окон, а то раньше воздух как в склепе был, затхлый и душный. Однако, пыль по-прежнему лежала ровным слоем на мебели, и старые документы никуда волшебным образом не улетели. Она уже взяла тряпку, чтобы пойти намочить её, как с улицы ветер донёс отдалённый голос Токи: —… и посему, господа, в случае чего, мы лейтенанта в обиду не дадим, верно? Вы прекрасно знаете, как себя вести в таком случае, но напомню… Чего они там шушукаются, подумала Момо, теребя пальцами свободной руки чуть порозовевшие щёки. Дел невпроворот, а они самураев из себя строят. Затем вздохнула: её ныне из-за Айзена слабой наверняка считают. Обидно. Впрочем, Юги-кун пообещал принести обратно цветы, а он всегда сдерживает обещания, тогда и можно будет спросить, о чём он там толковал с другими офицерами. А пока дела-дела-дела. Рутина, как же по тебе никто не скучал. Около часа ей потребовалось, чтобы очистить свой кабинет от грязи, а затем ещё и собственную комнату, которая располагалась за фальшивой стеной в том же кабинете за незаметной дверью. Треть лейтенантов спала в таких, чтобы, в случае незаконного проникновение кого-нибудь ночью за бумажной волокитой, выпрыгнуть с шикаем на неудачливого вора. На самом деле, довольно глупая идея. Красть документы, в смысле. Кому может понадобиться ежемесячная смета расходов на боккены, эластичные бинты и зелёнку, например? Момо успела немного отдохнуть после уборки и вскипятить чайник, когда к ней в кабинет, с предварительным стуком, хотя дверь была наполовину открыта, продефилировал Токи, держа в руках по горшку герани. Он их молча поставил на подоконник, потом сел на стул для «посетителей» и уронил подбородок на ладонь. Голубые глаза смотрели на неё исподлобья внимательно и пронзительно. Всё-то Югисава видел; из него получился бы отличный шиноби и тайчо с его хорошо поставленным командирским тоном, ровными шагами, расставленными приоритетами и изворотливым умом. Он обожал составлять маршруты патрулей и планы атак на Пустых, а ещё был одним из немногих, кто мог быть с Хинамори на «ты» Он сел перед ней на стул, и лейтенант сразу поняла, о чём должен был пойти разговор, и не сдержала крохотной улыбки. — Ты ни в чём не виновата, — уверенно заявил Токи после небольшой паузы. — Никто не заподозрил Айзена до того, как пошла вся кутерьма. Змей всё продумал на несколько десятков шагов. — И как ты только догадался, что я об этом долго думала? — вздохнула Момо, тоже присаживаясь. — Если знаешь, куда смотреть, то видно прекрасно. — Я же с ним столько времени провела рядом; не может быть такого, что бы план этого мерзавца прошёл настолько ровно и не вызвал подозрений! Хотя, с его занпакто, который, оказывается, иллюзионный- — Ему не составило труда подмести за собой и следы и… мискалькуляции, скажем. — Все равно не может быть. — Лапушка, Айзен возвысился над понятием «человек», став стихийным явлением, бедствием. Он ещё по нам прокатится, помяни моё слово. С подобным всё может быть. Момо снова вздохнула и опустила взгляд на деревянный стол: — Не могу перестать чувствовать себя виноватой. И, если Айзен действительно стал таким сильным, что нам делать? Что делать нам? Мелким сошкам без банкая и репутации благородных и честных людей? Югисава тонко улыбнулся и поднялся на ноги, отошёл в сторону открытого окна и положил ладони на подоконник. Прищуренными глазами он видел вовсе не сад за рамой и слышал не шумящие деревья на ветру. — Хинамори-фукутайчо… вы же поняли (осознали) по моему внешнему виду и досье, что я гайдзин, верно? Момо медленно кивнула; её третий офицер полуобернулся, на этот раз без улыбки, с серьёзным, каким-то торжественным, но в то же время умиротворенным видом. На его русые волосы и аккуратные усы падали лучи заходящего солнца. — Я русский, — спокойно произнёс он. — Меня зовут Югослав Туркин; в начале двадцатого века, около сотни лет назад, капитаном первого ранга я служил верой и правдой во флоте Российской империи. Погиб на броненосце «Граф Салтыков» пятнадцатого мая 1905 года… Тело ушло под воду вместе с кораблём. То была Цусима, точнее то, что ныне именуется Цусимским сражением. Великое фиаско флота моей страны. Величайшее. Нечто похожее было лишь во время Крымской войны, если всмотреться в прошлое. Снаряды попадали в корабль один за одним. От орудий едва успевали оттаскивать мёртвых. Матросы, все в копоти, воде и крови (своей ли, чужой ли, поди разбери) торопливо и сосредоточенно заряжали пушки, офицер рядом, который ещё просто чудом не свалился замертво, раз за разом отдавал приказ: «Пли!» и даже не пытался зажать уши под фуражкой, плотно прикреплённой к голове. На палубе в агонии кричали люди, тряся обрубками рук и ног, зажимая кровоточащие животы, раздробленные части тела, кто-то торопливо сбивал пламя на одежде; каждого потом уволакивали из-под летящих снарядов санитары и фельдшера, ласково приговаривая «ну, ну, голубчик», слушая отчаянный плач от боли и осознания возможной, почти обеспеченной, близкой смерти. Священник Иннокентий сразу исповедовал и причащал тяжело раненых, иногда спрашивая вокруг, как звали того или иного матроса, если тот был уже без сознания. Над морем, прилипая к встрепанным волнам, тянулись дым и мгла. Под напором ветра эти полосы разрывались в клочья, и тогда на сером фоне неба смутно обозначались неприятельские корабли. Держась кильватерного строя, они шли друг за другом и, как разъяренные чудовища, выдыхали в сторону второй эскадры вице-адмирала Рожественского молнии. Уже было ясно, что до Владивостока бóльшая часть кораблей не доплывёт. От орудийных выстрелов крейсеров неподалёку, то далеких, то совсем близких, стоял такой грохот, как будто небо превратилось в железный свод, под которым били огромнейшие колокола. Сотни снарядов, которых не видишь, но полеты которых ощущаешь всем своим естеством, с вибрирующим гулом пронизывали воздух. Бесилось море, обычно такое спокойное… Югослав стоял на капитанском мостике, вцепившись окровавленными пальцами в борт. За час обстановка успела смениться. Броненосец уже накренился набок; неприкреплённые вещи перекатились к другому краю, поломав чужие кости и даже кого-то убив. Корабль начинал уходить под воду, но японцы не прекращали обстрела, заставляя «Графа Салтыкова» вздрагивать раз за разом, а море — наливаться кровью. — Отплывайте дальше! — драл глотку Туркин, стараясь перекричать взрывы. — Иначе с собой утянет! Уплывайте! Он решил погибнуть с кораблём. Всё по чести, всё как положено капитану; тем не менее, собственная приближающаяся кончина его волновала куда меньше, чем правильная эвакуация своих подчинённых. — Дальше от бортов! Черт возьми, вас затянет водоворотом! Дальше отплывайте! Тогда, перед моментом своей смерти, он был великолепен. Броненосец перевернулся вверх килем и, задирая корму, начал погружаться в море. Гребной винт правой машины, продолжая еще работать, сначала быстро вращался в воздухе, а потом, по мере погружения судна, забурлил воду. Это были последние судороги погибающего корабля. Из механиков и машинистов никто не выпрыгнул за борт. Все они, в числе двухсот человек, остались задраенными в своих отделениях. При опрокидывании броненосца все они полетели вниз вместе с предметами, которые не были прикреплены. В жаркой тьме вопли смешались с грохотом и треском падающих тяжестей. Но одна из трех машин и после этого продолжала некоторое время работать, разрывая попадавших в нее людей на части. Водой эти закупоренные отделения наполнились не сразу. Значит, те, которые не были еще убиты, долго оставались живыми, проваливаясь в пучину до самого морского дна. И, может быть, прошел не один час, прежде чем смерть покончила с ними. Хинамори моргнула, когда тот закончил свой рассказ. Бушующее море пропало из глаз третьего офицера Пятого. — Почитай на днях про Цусиму, — по-доброму сказал он. — Причины, почему это произошло, почему погиб я и сотни, тысячи людей. А потом можем поговорить про карму. «Обязательно почитаю,» — мысленно пообещала себе Момо. — А здесь-то ты как оказался? Югослав пожал плечами: — Не видел смысла без дела висеть над водой. Кто-то из погибших отправился вместе со мной, но большинство полетело, конечно, на родину. Мне всегда было интересно, как живут японцы; врага надо знать, верно? Долетел до Нагасаки, а там рядовой шинигами сюда перенаправил. В Руконгае язык выучил. — Ты и сейчас японцев ненавидишь? — полюбопытствовала Момо. Он нахмурился. — Я их, вас, и не ненавидел. Это ниже русского дворянина и русского офицера. Но любить? Не люблю. Пятый отряд — исключение. Хинамори улыбнулась, поднялась из-за стола и дотянулась рукой до его руки. Туркин тоже дёрнул уголками губ. — Именно поэтому ты наставлял остальных на мою защиту? — Разумеется. Мичиенодзё, кстати, был целиком за эту идею. — Удивительно, — пробормотала Момо. А потом спохватилась: — Черт побери, я же забыла налить нам чай!