Rideamus!

Рентсу Мичиенодзё был фриком чистоты, порядка, своего отряда и фриковатым же другом Югисавы и Момо (хотя с начальством, вроде как, столь неформально общаться не приветствовалось). Его великая сила заключалась в том, что он мог сооружать системы, графики, организовывать марши, готовить кайзершмарн, петь йодли и играть «о, майн либен Августин» на абсолютно любом инструменте. Да, он был связан с немецким языком и культурой. Его фамилия когда-то была «Ленц», и Мичиенодзё являлся метисом с матерью-японкой-дочерью-самурая и отцом из национал-социалистической немецкой рабочей партии и дальними родственниками, которые служили при Гиммлере и Адольфе Гитлере. Свою вторую родину Мичиенодзё любил страстно, фашизм не очень, но ругался по-немецки и уважал Эрвина Роммеля. Ещё он умер в тринадцать лет, за два года до начала Второй Мировой, поэтому в отряд попал шкетом в подростковом периоде, с растрёпанными пшеничными волосами, острыми скулами и карими глазами, и с Токи они сначала не поладили. Исключительно по этническим причинам. Шинигами, вообще-то, космополиты, но в сердцах где-то все ещё ворочалось нечто из прошлой жизни по поводу родины. Эти двое следили за событиями войны лучше, чем за Пустыми. В какой-то момент Хинамори даже пожертвовала своей месячной зарплатой, чтобы заказать у Двенадцатого отряда радиоприёмник, который ловил бы волны каналов земного мира, чтобы эти двое хоть как-то успокоились, и потом весь следущий месяц ходила голодная, но довольная. А Токи с Рентсу на общей почве неловкости по поводу их лейтенанта даже начали относиться друг к другу с большей дипломатичностью и гуманностью. Хинамори же регулярно кормилась и подкармливалась. Вообще, людей с различной национальностью старались рассовывать по разным отрядам. Там даже была система, кто кого брал — например, Третий раньше принимал только французов, а в Седьмой шли все англоязычные. Китайцев, корейцев и монгол ещё на заре человечества завербовал Второй. Русских без разговоров брал Двенадцатый, скандинавов приветствовал Четвёртый. Немцы приживались в Восьмом, итальянцы в Девятом. Греки приветствовались в Десятом. Все те, кто не относился к конкретной категории ссылались в Тринадцатый. Такое разделение придумали около двухсот лет назад, когда в Японию снова хлынул поток иностранцев для торговли, колоний и войн. При создании новой системы учитывались общие менталитеты отрядов, их функции и владение языком капитанов; Оторибаши Роджуро, к примеру, когда-то был французом, Айкава Лав же родился на солнечных берегах Австралии. Когда капитаном стал Айзен, про систему почему-то почти забыли. В Пятом отряде кроме испанцев и латиносов стали появляться и такие заблудшие гайдзинские души, как Югисава и Мичиенодзё, но Айзен был осторожен и брал только тех, кто уже мог хотя бы говорить по-японски. — Тайчо, — однажды спросила у него Момо, — но разве мы не должны послать Токи-сана в Двенадцатый и Рентсу-сана в Восьмой? — Я об этом уже позаботился, Хинамори-кун, — ласково улыбнулся Айзен, невзначай накрыв ладонью рукоять своего занпакто. Больше таких вопросов не возникало, а разговор был забыт. Так или иначе, испанский Момо знала в превосходстве и даже могла отличить говор чилийца от жителя Венесуэлы и традиционного кастильского, и наоборот, и не только. Остальные члены отряда тоже должны были хоть немного по-испански, но говорить, потому что раз уж Хинамори тянула подчинённых тогда (когда загадочный Айзен загадочно пропадал заниматься загадочными делами), то ныне приходилось тянуть ещё больше. Поздним утром после зарядки она собрала всех в саду, в сени деревьев и высоких кустов, посадила и начала вещать про герундий и частицы, время от времени наглядно рисуя мелками на вынесенной доске. Солнечные лучи грели, но не жарили, ветви с листьями и иголками покачивались на ветру, информация воспринималась довольно легко. Момо улыбалась и отвечала на вопросы. Между тем территорией отряда мимо проходил в неторопливом шунпо Кёраку Шунсуй. Капитан Восьмого так бы и прошёл, не узнай он голос опальной лейтенантки Айзена. — Хинамори-фукутайчо, — не без удивления позвал он с высоты, — вот вы где. А Сейрейтей потерял ваше милое личико. Не то слово, как потерял. Два дня подряд все от мала до велика носились по Обществу Душ, выискивая нежно-бирюзовый пучок на фоне чёрной формы. Начали даже посылать разведотряды в Руконгай, целый один, но прямо перед выходом Сой-Фонг вспомнила, что они ей ой, как нужны, и операция тихо отменилась, а сотайчо и не заметил, или сделал вид, что не заметил. Кёраку Шунсуй спустился. Момо взволновано закусила губу. Токи и Ренсту тандемом разшугали офицеров, а сами быстро и церемонно уселись на подоконнике бараков пить чай из нелегально приобретённого самовара. Оба устроились так, чтобы не слышать разговора, но быть неподалёку на случай более… агрессивного поворота дел. — Я не хотела никого беспокоить, — потупилась Момо. — То есть, не знаю. Я проснулась, никого не было. В голове бардак. Только пара мыслей: «Айзен предал, неужели предал, как хорошо теперь, хорошо ли? Да, прекрасно». А потом взяла и вышла, зачем? Не знаю. — И ты сразу пошла в казармы? — Н-нет, в парк. Не помню только в какой. Жарко было, искупалась. Потом легла под деревом и уснула. — Про Зараки-тайчо Момо решила промолчать. Кенпачи-сан ей такую любезность оказал; вдруг она настучит ненароком, а страх всего Сейрейтея в немилость из-за этого попадёт? (Хотя Зараки чихал на это все с высокой колокольни; он сам чьей угодно немилостью мог бы стать). Шунсуй надвинул на глаза шляпу и через пару мгновений улыбнулся: — Я тогда пойду, Момо-чан. Скажу всем, что волноваться не о чем. Ты территорию отряда пока не покидай: кому надо, сам придёт, — он полуобернулся, чтобы уйти. — И ещё одно. Тебе с двумя пучками очень идёт. С этими словами Кёраку взмыл вверх и продолжил свой путь. — Чего от тебя хотели? — мрачно спросил Рентсу, когда к ним подошла Момо с несколько сконфуженным лицом; Югисава молча налил ей чай. — Кажется, — пробормотала она, — меня опекают. Кёраку-тайчо мягко посоветовал не покидать родных земель. — Значит, не покинешь, — заключил Токи, вручая лейтенанту фарфоровую чашку с позолоченной каёмкой. — Мы за тебя по поручениям побегаем. — Капитан Восьмого побаивается, как бы из нашего фукутайчо козла отпущений не сделали. — «Побаивается» — слишком сильное слово. Слегка беспокоится. — О, заткнись, Токи. — Ленц, не дерзи. Кто будет сигаретами тебя снабжать? — Кстати о сигаретах, — вклинилась Момо, пока эти двое не отправились решать свои разногласия на ближайший полигон. — Время дурацкое, нервы заплетаются, вокруг интриги, да и я устала… можно мне одну? {•••} Кира Изуру тяжело переживал предательство своего капитана. Его повседневный, слегка печальный вид стал ещё печальнее, бессонные ночи ещё длиннее, а попойки многочисленнее. Он пребывал в осознанной депрессии, обсуждал за бутылкой с Рангику, какой Ичимару-тайчо козёл, а потом страдал от страшного похмелья, рисуя в воображении креативные способы самоубийства. Делать не хотелось ничего. Думать не хотелось ни о чём. Жить не жилось. Но это было ровно до того момента, когда Изуру услышал, что пропала Момо. Кира как раз присосался к третьей откупоренной бутылке сливового вина, когда какой-то офицер громко принёс в Десятый отряд (где они с Мацумото и Хисаги пили), страшную весть: — Хинамори-фукутайчо бесследно исчезла из госпиталя! Изуру так подавился, что вино у него вышло через нос. Потом закашлялся, отплевался, схватил Вабиске и, на заплетающийся ногах, вышел вон. Хинамори была его хорошим другом. Более того, она пострадала от предательства куда больше, чем он сам: Кирой манипулировали, но никогда не так сильно, как бедной Момо. Бедная! Бедная Момо! — Ы-я хʼолаву атрежу г чиордавой матери этим сссукам! — яростно проблеял пьяный Изуру, волоча по неровному грунту ножны своего занпакто. — Момо! Йа збасу тебʼя! Йа этих парррршивых- Тут он споткнулся об чью-то любезно подставленную подножку и свалился носом вниз. Когда Кира поднял глаза вверх, ему было трудно отличить яркий месяц в ночном небе от не менее яркой лысины Мадараме Иккаку. — Да все заебись с ней, чувак, — известил тот. — А-э-э, што-о? Третий офицер сплюнул в сторону, страдальчески охнул и одной рукой сцапал многострадального Изуру за шкирку. — То же мне, поэт бутылки. У нас в бараках заночуешь. От таких гер-роев одни геморрои. Кира согласно икнул и отрубился.