Cбитый пульс ~ remake

Кларк лежит лицом к лицу с Лексой. С пола бубнит ДиКаприо. Она касается щеки Лексы и ведёт пальцами вниз, к подбородку. Придвигается ближе и целует. Мягко, без спешки. Лекса отвечает так же мягко, так же медленно, и её рука давит Кларк на поясницу, прижимая ещё ближе. Кларк целует её нижнюю губу. Слегка прикусывает, и Лекса тихо выдыхает. — Я так… так сильно тебя люблю, — шепчет Кларк. — Я тебя тоже люблю, Кларк. — Я… мне хочется говорить это постоянно. Словно… — пальцы Кларк перебирают её мягкие волосы. — Ты можешь говорить, Кларк. — Если я буду говорить это часто, тебе надоест. — Мне не надоест, — шепчет Лекса ей в губы. — Я тебя тоже люблю. Очень, Кларк. Очень. И я хочу тебя. Сними футболку, пожалуйста. Кларк садится и стягивает с себя футболку. Без раздумий, без стеснения — которое куда-то испаряется. Она ложится обратно, и Лекса тут же тянет её на себя. Рука ложится ей на грудь, и у Кларк сбивается дыхание. Она хочет, очень хочет раздеть Лексу. Ищет край её футболки, находит, дёргает вверх, и Лекса тут же помогает. — Я люблю тебя, — хрипит Кларк. — Блять, я люблю тебя. Пожалуйста. — Что ты хочешь? — шепчет Лекса и целует ей шею. И ещё раз. И ещё. Кларк дёргает её штаны вниз. Лекса тут же стягивает их вместе с трусами. Кларк нетерпеливо обхватывает её ягодицы, тянет на себя и целует — до неприличия мокро и откровенно, лаская её язык своим. Лекса стонет ей в рот, и Кларк толкается к ней всем телом, желая быть ближе, ещё ближе. Чувствует её грудь на своей, и от этого контакта по коже проходит волна мурашек. Она запускает пальцы ей в волосы, и Лекса снова стонет — тихо, едва слышно. Кларк сжимает пальцы, делая Лексу громче. Второй рукой ведёт по спине — по позвонкам, по пояснице. Кларк двигает ногу, и колено проходит между ног Лексы. Бедро Кларк прижимается ей между ног, и Лекса резко втягивает воздух носом, а её пальцы впиваются Кларк в плечи. Лекса подаётся бёдрами — вжимается в ногу, и у Кларк перехватывает дыхание, потому что она чувствует, какая Лекса мокрая. А потом Лекса начинает двигаться. Медленно. Очень медленно. Вперёд и назад, скользя по бедру. — Кларк… — шепчет она, а потом целует — открытым ртом, мокро, рвано — и стонет в поцелуй, дышит в него. Бёдра двигаются чуть быстрее, и Кларк слышит тихий, мокрый звук при каждом движении. Кларк наклоняет голову, углубляя поцелуй, и смещается ближе, ещё ближе, и — Касание. Клитор к клитору. Они обе одновременно вздрагивают. Лекса издаёт хриплый стон, от которого у Кларк мгновенно темнеет в глазах. — О боже, — выдыхает Кларк. Всё тело пронзает разряд — от точки контакта вверх, по позвоночнику, до затылка. Лекса прижимается к ней сильнее. Бёдра двигаются, и каждое движение — это скольжение, давление, трение, от которого у Кларк закатываются глаза. — Блять… — выдыхает Кларк, хватаясь за её бедро, за талию, не зная, за что держаться. — Лекса… Они лежат переплетённые, лицом к лицу. Дыхание смешивается с дыханием. Кларк хочет опустить руку. Хочет коснуться Лексы пальцами, войти в неё, потому что этого хочет её тело — каждая клетка кричит: больше, ближе, глубже. Она ведёт руку вниз по животу Лексы. Лекса перехватывает её запястье. — Нет, — шепчет Лекса, и голос дрожит. — Я хочу чувствовать тебя. Вот так. Кларк смотрит на неё. На приоткрытые губы, на покрасневшие щёки, на потемневшие глаза. Лекса хочет так. Без рук. Без пальцев. Только тело к телу. У Кларк голова пустеет. Совсем. Целиком. Ни одной мысли. — Кларк, — шепчет Лекса, вырывая её из ступора. — Для тебя это слишком? — Нет, — тут же отвечает Кларк. — Господи. Нет. Я… Боже. Я… да. Я… эм. Замолчи. Просто замолчи и двигайся. Она притягивает Лексу за поясницу, вжимая в себя, и на этот раз двигается навстречу сама. Лекса хрипло скулит — или стонет, или издаёт звук, для которого нет слова ни в одном языке. — Кларк… — Лекса прижимается лбом к её лбу. Они двигаются вместе. Их тела находят ритм: одна подаётся вперёд, вторая — навстречу, и при каждом движении возникает скольжение, давление и мокрый, откровенный звук, который заполняет тишину комнаты. Кларк не закрывает глаза. Она смотрит на Лексу — на её лицо, на то, как сходятся брови, как приоткрываются губы, как вздрагивают ресницы. Она хочет видеть всё. Запомнить всё. Лекса открывает глаза — и их взгляды встречаются. Это слишком. Слишком близко, слишком интимно — сейчас смотреть друг другу в глаза. Кларк не отводит взгляд. И Лекса не отводит. — Я люблю тебя, — шепчет Кларк. Слова рваные, перемешанные с дыханием. Лекса стонет. Длинно, надломленно, и её бёдра дёргаются резче, быстрее, теряя ритм. Кларк чувствует, как всё тело Лексы напрягается: мышцы живота каменеют, пальцы вцепляются в руку, спина выгибается. — Кларк… Кларк ускоряется. Прижимается сильнее. Скольжение становится быстрее, давление — плотнее, и стоны — их стоны — путаются, смешиваются, сливаются в один непрерывный звук. — Я кончаю, — на вдохе шепчет Лекса и замирает на секунду, напрягаясь до предела, а потом содрогается. Стон вырывается из горла, и Кларк проглатывает его, целуя Лексу. Бёдра продолжают двигаться — конвульсивно, неритмично, — и это трение, эти звуки, и Лекса, которая стонет ей в рот… Кларк кончает следом. Волна накрывает её от пальцев ног до макушки, и она прижимается к Лексе, утыкаясь лицом в шею, и просто дрожит. Они лежат, не разжимая рук. Дышат. Тела переплетены — ноги, руки, пальцы. Между ними мокро, скользко, и Кларк чувствует, как всё пульсирует, и не может понять — это она или Лекса. Она обнимает Лексу обеими руками. Прижимает её голову к своей груди и утыкается носом в макушку. Они лежат так. С пола доносится музыка. Финальные титры. Кларк не двигается. Даже не шевелится. Она держит Лексу обеими руками, крепко, как держат что-то, что боятся потерять, и понимает, что не хочет отпускать. Вообще. Ни на сантиметр. У неё затекает рука, и ей плевать. — Я хочу тебя обнимать, — бормочет Кларк ей в макушку. — Хорошо, — тихо отвечает Лекса. — Нет, ты не поняла. Я хочу тебя обнимать и не отпускать. — Совсем? — Совсем. Лекса чуть приподнимает голову и смотрит на неё снизу вверх. Изучает. Потом мягко улыбается и нежно прикусывает кожу у Кларк на груди. — Не отпускай, — шепчет она. Они продолжают лежать. В квартире тихо. — Кларк. — М-м. — Я хочу поговорить. У Кларк что-то холодеет в животе. Не потому, что она боится разговора, а потому, что знает, о чём он. — Точнее… о том, что ты сказала. В переговорной. Кларк напрягается. Руки, обнимающие Лексу, чуть сжимаются. — Лекса, я уже… — Нет. Дай мне договорить. Пожалуйста. Кларк замолкает. — Ты спросила меня, остановилась бы я. Я не ответила. И это… меня мучает. Потому что ответ — да. Я бы остановилась. Кларк открывает рот, и тут же: — Кларк. Закрывает. — Я не хочу, чтобы ты думала, что нет, — Лекса сглатывает. — Я видела всё по-своему. Продолжала, потому что поверила реакции твоего тела на меня. Я была зла, я хотела тебя, я ненавидела тебя, и я… — пауза. — Я ни о чём не думала. Я была на эмоциях. Я ошиблась. И мне правда очень жаль. — Я тебя простила, — тихо говорит Кларк. — Я хочу, чтобы ты знала: я верю тебе. Кларк хочет добавить что-то ещё. Что-то, что звучало бы как в фильме, где героиня говорит одну фразу, и зал плачет. Но в голове только «я тебя люблю». Пальцы на талии Кларк чуть сжимаются. — Мне обычно неважно, что обо мне думают люди. Совсем. Это… не трогает. Но когда ты говорила… когда ты всё это сказала в переговорной, — голос тише, — меня это сильно задело. И ты не виновата. Мы просто… недостаточно хорошо друг друга знали. Ты меня плохо знала и знаешь. Но мне важно, что ты обо мне думаешь. Мне не всё равно. Кларк проводит пальцами по её волосам. Медленно, от виска к затылку. — Знаешь, — говорит Кларк, — люди женятся, живут десять лет с маньяком под боком, а потом стоят перед камерами и говорят: «Он был чистейшей души человек, он бы мухи не обидел». И это не какой-то редкий случай. Это просто… про людей. Не обязательно про маньяков. Про любых плохих людей. Поэтому дело не в том, знала я тебя или нет. Я тебя узнавала. А ты меня. А сейчас я хочу, чтобы ты поверила, что я верю тому, что ты говоришь. Сейчас… — Что? — Мне страшно. Очень. За то, что будет завтра. И после. И… — Почему? — Потому что ты — это ты. Лекса. Лекса фыркает. — Я тиран? — спрашивает она с интонацией, которая звучала бы серьёзно, если бы Кларк не чувствовала улыбку на своей коже. — Ты ужасна, — подтверждает Кларк. — Но я не буду ужасна по отношению к тебе, Кларк. — Не будешь? — Нет, не буду. — Тогда все остальные будут ужасны по отношению ко мне. Девочки меня забьют в раздевалке. Каблуками. По-женски. Может, ты их уволишь, пока это не случилось? Кларк шутит, улыбается ей в макушку. — Хорошо. Я их уволю. — Ты можешь уволить всех, кто меня обидит? — Могу. — А Лауру? Лекса чуть приподнимает голову. — Я могу уволить и Лауру. Правда, это будет дорого. Она тебя сильно беспокоит? Кларк перестаёт улыбаться, потому что этот вопрос звучит уже не как продолжение шутки. А может, Лекса думает, что Кларк говорит серьёзно? — Ты серьёзно бы это сделала? Если бы я попросила? Лекса молчит. Кларк чувствует, как та обдумывает ответ — подбирает слова не чтобы соврать красивее, а чтобы точнее сказать правду. — Я знаю, что ты не стала бы меня о таком просить, — наконец говорит Лекса. — Поэтому да. Если бы попросила, я бы сделала. Кларк моргает. — Ты бы сделала, потому что я бы не попросила? — Я бы сделала, если бы ты попросила. Потому что ты бы не попросила просто так. — Вариант А: я не прошу — ты не увольняешь. Вариант Б: я прошу — ты увольняешь, потому что я не из тех, кто просит. То есть ты увольняешь не потому, что я попросила, а потому, что я — тот человек, который не просит. — Кларк, — Лекса поднимает голову и смотрит на неё с выражением человека, который пожалел о каждом своём слове. — Это кот Шрёдингера, но для увольнений. Пока я не прошу, Лаура одновременно уволена и не уволена. — Ты закончила? — Нет. Вариант В: я начинаю просить часто. Каждый день. В этом случае мои просьбы обесцениваются, и ты перестаёшь увольнять. То есть чем больше я прошу, тем меньше ты делаешь. Обратная корреляция. Это экономика, Лекса. Инфляция просьб. — Ты совершенно точно закончила, — говорит Лекса тоном, которым закрывают совещания. Кларк ухмыляется. — Ладно. Я поняла, что ты имеешь в виду. — Правда? — в голосе Лексы звучит искреннее сомнение. — Да. Ты знаешь, что я не стану просить из каприза. Что если я прошу — значит, мне по-настоящему плохо. Значит, ты доверяешь мне. Лекса смотрит на неё. Долго. Молча. — Да, — тихо говорит она. Кларк перебирает её волосы. — Но я хочу, чтобы ты знала, — голос Лексы спокойный, деловой, — если тебя кто-то действительно обидит, я этого человека уничтожу. — Правда? — Правда. — Ну, знаешь, я и сама могу уничтожить. — Нет, Кларк. Ты ещё ребёнок. Кларк резко отстраняется. — Ты издеваешься? Лекса улыбается. Спокойно, невозмутимо. От её улыбки у Кларк закипает кровь. — Ты ненамного старше меня, дамочка! — Кларк тычет ей пальцем в плечо. — На сколько? На пять лет? На шесть? — На достаточно, — Лекса перехватывает её палец и мягко отводит в сторону. — Десять минут назад ты стонала моё имя! Какой я, блять, ребёнок?! — Кларк, — Лекса приподнимается на локте. — Когда я говорю «уничтожить», я имею в виду не подзатыльник. Я могу сломать человеку жизнь. Карьеру, репутацию, доступ к индустрии. Ты — не можешь. Вот почему ребёнок. — Даже когда я вырасту, Лекса, я не смогу ломать людям жизни, — говорит Кларк. — А за меня? — Лекса чуть наклоняет голову. — За тебя, — Кларк задумывается, — я могу сломать позвоночник. Или… не знаю. Я вообще-то не дерусь. Но за тебя — могу. — Позвоночник, — повторяет Лекса. — Да. Лекса ложится обратно, утыкаясь лицом ей в грудь, и Кларк чувствует, как та беззвучно смеётся: плечи подрагивают, дыхание тёплыми толчками касается кожи. Они лежат. Кларк перебирает её волосы, мягко чешет голову подушечками пальцев, и Лекса, кажется, не возражает. Более того — Кларк готова поклясться, что Лекса чуть подставляет голову, когда пальцы проходят по определённому месту за ухом. Кларк проводит там ещё раз. Лекса едва заметно двигает головой. Ещё раз. И снова. — Ты мурлычешь, — говорит Кларк. — Нет. — Нет, мурлычешь. Я чувствую вибрацию. — Это моё дыхание. — Это мурлыканье. — Кларк, я не кошка. — Ты буквально тычешься мне в руку головой, когда я чешу тебя за ухом. Лекса замирает. Потом медленно, с достоинством, отодвигает голову от руки Кларк. Проходит три секунды. Голова возвращается обратно. — Я просто лежу. — Конечно, — Кларк продолжает чесать. — Я буду звать тебя Мурлекса. — Кларк, если ты назовёшь меня так ещё раз, я встану и уеду. — Мурлекса. Лекса не встаёт и не уезжает. Лекса издаёт звук, который определённо, стопроцентно, без всяких сомнений является вздохом. Тишина. Хорошая, тёплая. — Лекса. — М. — Ты голодная? Пауза. — Возможно. — Окей. У нас есть… — Кларк мысленно открывает холодильник. Закрывает. Мысленно открывает шкаф. Закрывает. — Ничего. У нас нет ничего. Ну, может, остатки пиццы Джесс, но Джесс не делится пиццей. — Можем заказать, — предлагает Лекса. — Тебе нравится тайская кухня? — Да. — Острое ешь? — Ем. — Пад тай? — Мне всё равно, Кларк. Закажи что хочешь. Кларк тянется к телефону на тумбочке, открывает приложение, и тут до неё доходит: она лежит голая, с голой Лексой, и заказывает пад тай. Как нормальный человек. В нормальных отношениях. Она заказывает ужин со своей девушкой. Со своей девушкой. Кларк опускает телефон и смотрит на Лексу. — Ты моя девушка, — говорит она вслух. Пробует слова на вкус. Лекса поднимает голову. — Технически — да. — Не «технически». Просто да. — Да, — Лекса смотрит на неё. — Я твоя девушка. У Кларк расползается улыбка. — Моя девушка — Лекса Вудс, — произносит она, обращаясь к потолку. — Лекса Вудс — моя девушка. У меня есть девушка. Её зовут Лекса. Она лежит в моей кровати. Голая. И мы заказываем пад тай. — Кларк. — Лекса Вудс, моя девушка, мурлычет, когда я чешу ей за ухом. — Закажи пад тай, Кларк. Кларк ухмыляется и утыкается обратно в телефон. Набирает заказ. Два пад тая, спринг-роллы, том ям — потому что а вдруг Лекса захочет суп. Кларк понятия не имеет, хочет ли Лекса суп. Она не знает, какой суп любит Лекса. Она не знает, какой фрукт любит Лекса. Не знает, жаворонок она или сова. Не знает, храпит ли она. Не знает, на каком боку засыпает. Не знает вообще ничего — и от этого осознания что-то тёплое расходится по груди, потому что это значит, что впереди — всё. Всё ещё впереди. — Том ям будешь? — спрашивает она. — Буду. — А спринг-роллы? — Буду. — А если я закажу что-нибудь на десерт? — Кларк, закажи всё, что хочешь. — Ты так говоришь, как будто платишь ты. Пауза. — А кто платит? — уточняет Лекса. — Я! — Хорошо, — Лекса кивает с серьёзным лицом. — Ты даже не предложишь заплатить? — Ты только что настояла, что платишь ты. — Да, но ты должна была хотя бы предложить. Чтобы я отказалась. Так делают парочки. Я видела. — Мы вместе двадцать минут. — Так делают парочки, Лекса. — Хорошо. Давай я заплачу. — Нет, я плачу! — Кларк. — Что?! Лекса смотрит на неё с выражением, в котором усталость и нежность смешаны в пропорции, которую Кларк не может определить. — Закажи еду, — говорит она. Кларк нажимает «оплатить». Кладёт телефон на тумбочку. Ложится обратно. Лекса тут же занимает прежнюю позицию — голова на груди, рука на талии, нога между ног Кларк. Как будто у неё есть своё место. — Тридцать минут, — говорит Кларк. — Угу. Тишина. Кларк гладит её по волосам. Лекса дышит ровно, размеренно, и Кларк на секунду думает, что та засыпает. Но потом: — Кларк. — М. — У тебя одеяло в сосисках. Кларк опускает взгляд. Пододеяльник. С принтом. Сосиски в тесте. Весёлые, с глазками и улыбками. Подарок Джесс на день рождения, потому что Джесс находит это смешным. Ладно. Ладно. Кларк находит это смешным, а Джесс просто хорошая подруга. — Это просто принт, — говорит Кларк. — У сосисок глаза, — отвечает Лекса. — Ты только что стонала моё имя на этих сосисках. Лекса утыкается лицом ей в грудь. Плечи подрагивают. — Ты смеёшься, — говорит Кларк. — Нет. — Ты смеёшься над моими сосисками. Лекса поднимает голову и смотрит на Кларк. — Я не смеюсь, — выдавливает она. И всё-таки смеётся. Тихо, хрипло, утыкаясь обратно в грудь Кларк. И Кларк начинает смеяться тоже — потому что Лекса лежит голая в её кровати с сосисками, мурлычет, когда ей чешут за ухом, и через двадцать пять минут они будут есть пад тай.