Cбитый пульс ~ remake

Кларк сушит волосы феном под пристальным взглядом Лексы. Потом они меняются. Кларк падает на кровать лицом в подушку. Лекса ложится рядом. — Лекса. — М. — Можно я завтра не приду на тренировку? Кларк слышит, как Лекса переводит дыхание. Выдох чуть длиннее обычного. — Можно, — говорит Лекса. Кларк моргает. Поднимает голову и смотрит на Лексу. — Серьёзно? — Серьёзно. Кларк таращится на неё. Во вселенной только что что-то сместилось. — А… — Кларк облизывает губы. Мозг лихорадочно считает, как далеко можно зайти. — А урок с Линдой тоже можно пропустить? — Можно. — А мастер-класс? — Кларк. — Можно? — Можно. — А визитку? — Ты хочешь взять на завтра выходной? Кларк садится на кровати. Скрещивает ноги. Смотрит на Лексу сверху вниз. — Лекса. — Что? — А если я попрошу отдельный кабинет? — Кларк, ты стримерша, у стримерш нет кабинетов. У тебя есть студия. — А у стримерши, которая трахает директора? — У такой стримерши есть студия. С новой камерой, — Лекса вздыхает. — Вау. Новая камера. — Кларк, ты буквально разнесла предыдущую. Это было оборудование стоимостью четыре тысячи. — Сколько?! — Четыре тысячи. — Долларов?! — Нет, картофелин. Кларк медленно, очень медленно опускает голову обратно на подушку. Закрывает глаза. — Четыре тысячи, — бормочет она. — Ты не будешь за это платить. — Я пнула камеру за четыре тысячи долларов. — Кларк. — Четыре тысячи. — Мне не жалко камеры, — Лекса мягко проводит пальцами по её виску. — А микрофон, который я раздавила? — Восемьсот. — Восемьсот?! За микрофон?! — Это был хороший микрофон, Кларк. Лекса притягивает её ближе. Обнимает. Кларк утыкается ей в шею. — А если я попрошу отпуск? — глухо говорит Кларк ей в шею. — Ты ещё не начала работать, Кларк. — А если попрошу красиво? — Насколько красиво? Кларк отстраняется. Смотрит Лексе в глаза. Нижняя губа чуть вперёд, брови вверх. — Это не сработает, — говорит Лекса. Кларк усиливает. Добавляет лёгкий наклон головы. И моргает — медленно, трагически. — Кларк, меня не проймёшь щенячьими глазами. Кларк моргает ещё раз. Ещё медленнее. Ещё трагичнее. Добавляет тихий вздох. — Нет. — Неделю, — шепчет Кларк. — Маленькую недельку. — Кларк. — Половину недели. Лекса закрывает глаза. Выдыхает через нос. — Один день, Кларк. Завтра. Только завтра. Кларк обхватывает её лицо ладонями и целует. Мягко, коротко. В губы. И остаётся так — лоб ко лбу, нос к носу. Они дышат друг другу в губы. — Спать? — тихо говорит Лекса. — Ты останешься утром? Когда я проснусь. Ты будешь здесь? — Да. Кларк поднимается с кровати с широкой улыбкой — такой, что болят щёки. Она выключает свет и укладывается обратно. Лекса обнимает её и притягивает к себе. Кларк подтягивает одеяло, укрывая их обеих. Закрывает глаза. Они лежат в тишине какое-то время. — Лекса. — М. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже люблю. Кларк придвигается ближе. Ещё ближе. Максимально близко. Нога — между ног Лексы, рука — на талии, лоб — у шеи. Лекса обнимает её, и пальцы ложатся ей на поясницу. *** Кларк просыпается, но не открывает глаза. Потому что пока глаза закрыты, можно верить, что вчера было по-настоящему. Что Лекса правда здесь. Что Лекса правда сказала: «Я твоя девушка». Что они правда ели пад тай на сосисках. Что Лекса правда мурлыкала. Что полка правда сломалась. Что… Кларк открывает глаза. Лекса сидит в изголовье кровати. Спина прямая, подушка подложена под поясницу. Лицо свежее. И смотрит на Кларк. Кларк лежит на животе, лицом наполовину в подушке, волосы — везде. Рот, скорее всего, был открыт, потому что подушка под щекой мокрая. Мокрая, потому что Кларк пускала слюни. Во сне. Рядом с Лексой. Ла-а-адно. — Доброе утро, — мягко говорит Лекса. Кларк смотрит на неё одним глазом — второй всё ещё в подушке. Мозг пытается загрузиться, но ему мешают три вещи: мокрая подушка, взгляд Лексы и осознание того, что она, возможно, смотрела, как Кларк спит. — Доброе утро, — хрипит Кларк. Лекса чуть улыбается. Одним уголком рта. — Ты… — начинает Кларк. — Давно проснулась? — Какое-то время назад. — Ты… сидела и смотрела на меня? — Да. Кларк зарывается лицом в подушку. В мокрую подушку. Которая мокрая от слюней. — Лекса, — стонет она. — Ты мило выглядишь, когда спишь. Кларк хочет провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь фундамент и оказаться где-нибудь в земной коре. Желательно в магме. Там тепло, и никто не смотрит, как ты пускаешь слюни. Кларк встаёт, дёргает футболку вниз, поправляет шорты и идёт к двери — быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь. Вылетает в коридор и влетает в ванную. Закрывает за собой дверь. Зеркало. Кларк смотрит на себя. Одна сторона волос прижата к черепу. Вторая — перпендикулярна земле. След от шва подушки пересекает левую щёку. Под правым глазом… Кларк трогает. Засохший рис. Засохший рис. На лице. Всю ночь. Рядом с Лексой. Кларк аккуратно снимает рис со щеки и кладёт его на раковину. Смотрит на него. Потом на себя. Потом снова на рис. Потрясающе блять. Она умывается. Чистит зубы. Приводит в порядок волосы — мочит, приглаживает, мочит ещё раз. Антенна неохотно опускается. Потом возвращается в комнату. Лекса сидит на том же месте. Кларк стоит в дверях. Кларк чувствует себя так, словно вчерашнего дня не было, всё обнулилось, и они снова в самом начале, и между ними пропасть, которую никто не мог перешагнуть. Только сейчас пропасть другая. Не из боли. Из утра. — У тебя рис был на щеке, — говорит Лекса. Кларк открывает рот. Закрывает. Щёки заливает жаром, и она ненавидит свою кожу за то, что та подсвечивает каждую эмоцию, как рождественская гирлянда. Кларк садится на край кровати. Не рядом с Лексой. На расстоянии. Потому что сесть рядом — значит… Лекса смотрит на расстояние между ними. Потом — на Кларк. Чуть наклоняет голову. Кларк трёт шов на шортах. Смотрит на свои колени. — Кларк, — мягко говорит Лекса. — Иди сюда. — Я… — Кларк мнётся. — Иди сюда. Кларк сдвигается. Лекса протягивает руку, берёт её за запястье, тянет к себе, а Кларк позволяет себя притянуть, и через секунду сидит рядом, плечо к плечу. Лекса переплетает их пальцы. — Ты нервничаешь, — говорит Лекса. — Нет. — Ты нервничаешь. Кларк смотрит на их руки. — Вечером было… проще, — тихо говорит она. — А сейчас свет. И рис. И слюни. — Кларк, — Лекса разворачивается к ней всем телом. — Я смотрела на тебя полтора часа. — Полтора часа?! — И знаешь, о чём я думала? — О том, что у меня на лице рис? — О том, что это первое утро за очень долгое время, когда я проснулась и не хотела вставать, потому что мне хорошо рядом с тобой. Спокойно. Мне… я хотела смотреть на тебя. — На слюни, — бормочет Кларк, потому что иначе заплачет. — На тебя, Кларк. На тебя. Кларк сжимает её руку. Моргает быстро-быстро, потому что глаза уже мокрые, и если хоть одна слеза упадёт — это будет слишком. — Ладно, — хрипит Кларк. — Иди ко мне, — шепчет Лекса и притягивает её к себе. Кларк утыкается ей в шею, и Лекса целует её в висок, в щёку, а Кларк прижимается к ней сильнее. — Тебе, наверное… пора? — шепчет Кларк и трётся носом о её кожу. — На работу. Лекса не отвечает, только руки ещё крепче прижимают Кларк. — Я тогда тоже поеду. — Ты же хотела выходной. — Я… — Кларк запинается. — Я хочу быть с тобой. — Но я не буду там рядом с тобой. — Но ты будешь в одном здании со мной. А рядом не надо. А то ты… снова будешь такой. — Какой? — Лекса отклоняется, пытаясь заглянуть Кларк в глаза. — Ну… — Кларк мнёт край одеяла. — Ты будешь орать на меня перед всеми, делать вид, что ничего не было, и… Кларк не договаривает. Она не смотрит на Лексу. Смотрит на сосиску. — Кларк, — голос Лексы очень тихий. — Посмотри на меня. Кларк поднимает взгляд. — Я буду работать, — говорит она. — Я буду серьёзной, сосредоточенной и требовательной. Потому что это моя работа. Но ты моя девушка. Кларк смотрит на неё. В зелёные глаза, в которых стоит утренний свет. На мягкую линию губ, которые только что произнесли слова, в которых должен быть ответ на всё. Кларк тянется к ней — обхватывает ладонями лицо и целует. Утренний поцелуй. Мягкий, тёплый, с привкусом зубной пасты и чего-то, что не имеет названия, но по ощущениям похоже на слово «дом». — Я еду с тобой, — говорит она. — Я не хочу выходной. — Хорошо. Но ты уже опаздываешь. — Подумаешь, опаздываю, — улыбается Кларк ей в губы. — Кларк, — строго говорит Лекса, — тебе нужно собираться. И ты… Она не договаривает, потому что Кларк прикусывает её нижнюю губу. Лекса выдыхает, а потом язык Кларк проскальзывает ей в рот. Лекса стонет, и Кларк отстраняется. Она смотрит на Лексу: глаза закрыты, рот чуть приоткрыт. — Боже, — шепчет Лекса, открывая глаза. Кларк самодовольно улыбается. Встаёт. Распахивает шкаф. Смотрит на содержимое. Содержимое смотрит на неё с тем же укором, что и вчера. За ночь ничего не изменилось. Кларк достаёт чистый комплект для тренировки, который Джесс аккуратно сложила на полочке после стирки. Это единственное, что здесь аккуратно сложено. Кларк бросает его в рюкзак и возвращается к шкафу. Ладно. Что надеть. Она достаёт футболку. Чёрную, с белой надписью «Problematic but cute». Хватает шорты. Они одеваются. Кларк натягивает футболку, влезает в шорты и оборачивается — Лекса стоит у кровати и застёгивает рубашку. Пальцы Лексы останавливаются на предпоследней пуговице. Она смотрит на Кларк. Точнее, на её футболку. Читает надпись. Поднимает взгляд. — Нет? — спрашивает Кларк. — Да, — улыбается Лекса. В коридоре тихо. Дверь комнаты Джесс закрыта. Ей сегодня к часу. Она еще спит. Они спускаются по лестнице — Кларк впереди, Лекса за ней, и каблуки Лексы цокают по ступеням, и этот звук отдаётся эхом в подъезде, и Кларк думает: вот так звучит, когда идёшь на работу со своей девушкой. Кроссовки и каблуки. Шлёп-цок. Шлёп-цок. На улице утро. Обычное, будничное: кто-то выгуливает собаку, кто-то тащит мусорный пакет к контейнеру, кто-то едет на велосипеде. Обычные люди делают обычные вещи. И теперь для Кларк идти рядом с Лексой — тоже обычное дело. Обалдеть. Они садятся в машину. Лекса выруливает со двора, и Кларк откидывается на спинку сиденья. Они едут молча. Без музыки. Без разговоров. Без неловкости. Заезжают на территорию. Лекса проезжает мимо главного здания — окна блестят на солнце. Потом на парковку. Машина останавливается. Лекса глушит мотор. Тишина. — Лекса, — говорит Кларк. — М. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже, Кларк. Кларк хочет поцеловать её. Прямо здесь, на парковке, но не целует, потому что это парковка Лексы, и здание Лексы, и люди Лексы, и решать это Лексе. Они выходят. Идут к зданию вместе, и Кларк следит за расстоянием между ними. Не слишком близко, не слишком далеко. Два нормальных человека идут на работу. Начальница и подчинённая. Ничего необычного. Кроме того, что Кларк до сих пор чувствует вкус её губ. Заходят. Останавливаются в холле. Кларк поворачивается к Лексе. — Я подготовлю документы и зайду к Питеру, — говорит Лекса негромко. — Чтобы всё было официально. Кларк кивает. — Звучит… — она подбирает слово, что-нибудь кроме «блять, официально, охуеть, блять, охуеть, вау», — хорошо. Звучит хорошо. — Хорошо, — Лекса чуть улыбается. Быстро, одним уголком рта. — Ага, — выдыхает Кларк. Она мнётся. Руки не знают, куда деться. Она цепляет большие пальцы за лямки рюкзака и стоит так, переминаясь с ноги на ногу. — Ты опаздываешь, — говорит Лекса. — Немного. — Тебе ещё надо переодеться. — Да. Я… я пойду. — Ага. Кларк закусывает губу, подавляя улыбку, которая так и лезет наружу. Потом сдаётся. Улыбается — широко, открыто, по-идиотски — крутится на пятке и идёт в сторону зала. Кларк пытается идти спокойно. Не пританцовывать. Не подпрыгивать. Идти нормальным, размеренным шагом взрослого человека, у которого всё под контролем. Получается плохо. Тренировка с Марго проходит… нормально. Кларк ловит себя на том, что каждые три минуты бросает взгляд на дверь. Лекса не приходит. И это хорошо. Наверное. После тренировки — душ. Раздевалка. Двадцать минут перерыва, потом тренинг. Кларк стоит перед дверью зала, в который раньше не заходила. Зал меньше основного — скорее аудитория. Ряды стульев полукругом, впереди — большой экран, рядом — стол с ноутбуком, колонками и чем-то, что похоже на пульт. На столе — бутылка воды и стопка распечаток. Девушки рассаживаются. Кларк оглядывается. Некоторые лица незнакомые. Рядом с ней садится рыжая, с веснушками и татуировкой бабочки на запястье. Ловит её взгляд и широко улыбается. Кларк улыбается в ответ, потому что не улыбнуться этому лицу невозможно физически. Дверь открывается, и входит мужчина. Лет тридцати пяти. Невысокий. Бородка, очки в тонкой оправе, рубашка с закатанными рукавами. — Доброе утро, — говорит он, ставя кофе на стол. Голос приятный, спокойный. — Меня зовут Шон. Моя специализация — работа с чатом, удержание аудитории. Он включает экран. Появляется слайд: «Чат — это не окно. Чат — это сцена». — Многие думают, что главное в вебкаме — внешность, — продолжает он, листая. — Тело, одежда, камера, свет. Это важно, но это двадцать процентов. Остальные восемьдесят — то, что вы говорите. Как вы говорите. Кому вы говорите. И — самое важное — чего вы не говорите. Кларк ловит себя на том, что слушает. По-настоящему слушает. — Правило номер один, — Шон поднимает палец. — Никогда не отвечайте на вопрос прямо, если можете ответить вопросом. Зритель пишет: «Ты сегодня одна?» Плохой ответ — «Да». Хороший ответ — «А ты хочешь, чтобы я была одна?» Разница в том, кто ведёт разговор. Вы должны вести. Всегда. Кларк оглядывается на дверь. Не потому, что кто-то заходит, а потому, что хочет, чтобы кто-то зашёл. — Правило номер два, — продолжает Шон. — Имена. Никнеймы. Запоминайте их. Или хотя бы делайте вид. Если в чате появляется постоянный зритель, он должен чувствовать, что вы его знаете. «Привет, Майк, давно тебя не было» — это звучит просто, но для человека по ту сторону экрана это может быть единственным моментом за день, когда кто-то назвал его по имени. Что-то щёлкает в голове Кларк. Не про секс. Не про деньги. Про людей. Про человека, который сидит один в комнате и заходит на сайт не только потому, что хочет увидеть голую девушку, а потому, что хочет, чтобы кто-то красивый обратил на него внимание. Сказал его имя. Спросил, как дела. Такие люди, наверное, очень одиноки. — Теперь сложнее, — Шон меняет слайд. «Типы зрителей». — У вас будет четыре основных категории. Первая — «молчуны». Заходят, смотрят, не пишут. Их большинство. Не пытайтесь их вытащить насильно. Просто будьте интересны — сами начнут. Вторая — «болтуны». Пишут постоянно, шутят, общаются. Они создают атмосферу. Любите их. Они — ваша массовка, и без них чат мёртвый. Третья — «киты». Платят много, пишут мало. Когда пишут — вы отвечаете. Они — ваш доход. Четвёртая — «тролли». Оскорбляют, провоцируют, пишут гадости. Рыжая рядом с Кларк тихо фыркает. — С троллями просто, — Шон разводит руками. — Бан. Мгновенный. Без предупреждений, без дискуссий. Тролль в чате — как пятно на белой рубашке: все видят только его. Уберите — и всем станет легче. Он меняет слайд. — Самая частая ошибка — думать, что деньги — это про секс. Деньги — это про внимание. Зритель платит не за то, что вы снимаете лифчик. Он платит за то, что вы снимаете лифчик для него. Персонально. Вот эта иллюзия персональности и есть ваш продукт. Он объясняет систему: токены, тип-меню, цели, приватные комнаты. У Кларк голова пухнет от терминов, но она слушает. — Тип-меню — это ваше меню, — говорит Шон. — Как в ресторане. Вы решаете, что в нём. «Снять футболку — пятьдесят токенов. Показать татуировку — тридцать. Станцевать — сто». Вы устанавливаете цены. Вы контролируете, что продаёте и за сколько. Рейчел поднимает руку. — А если просят что-то, чего нет в меню? — Тогда вы решаете: добавить в меню или отказать. Ваше тело — ваши правила. Но отказывать тоже нужно уметь. «Нет, малыш, но я могу предложить кое-что получше» — это отказ, который не теряет зрителя. Кларк смотрит на часы. Прошёл час. Шон переходит к последнему блоку: «Сложные ситуации». — Зритель признаётся вам в любви. Что делаете? Тишина. — Не смеётесь, — говорит Шон. — Это первое правило. Человек может быть одинок, может быть болен, может быть в депрессии. Для него это настоящее. Ваша задача — не разрушать, но и не подыгрывать. «Мне приятно это слышать. Ты важен для меня здесь» — вы ограничиваете пространство. «Здесь» — ключевое слово. Вы настоящая здесь. Не за экраном. Вы не обязаны быть терапевтом. Вы не обязаны спасать. Но вы обязаны быть человеком. Он делает паузу. Допивает кофе. — Ещё один момент, — Шон ставит стакан на стол. — Самое сложное в этой работе — не секс. Не раздевание. Не деньги. Самое сложное — выключить камеру и остаться собой. Помнить, где заканчивается персонаж и начинаетеcь вы. Потому что если вы это забудете — камера сожрёт вас. А мы этого не хотим. Он улыбается. Спокойно, по-человечески. Тренинг заканчивается. Визитка с Марго проходит на удивление спокойно. Кларк садится перед камерой, выдыхает и говорит то, что приходит в голову, — честно, чуть нервно, с шутками. И ей спокойно. Ей действительно, по-настоящему нормально. И дело не в Марго. Не в том, что без Лексы меньше давления. Дело во всём сразу. В том, что внутри у Кларк сейчас… что-то блаженное, тёплое, заполняющее грудную клетку до краёв. Если вынести за скобки тоску по Лексе — а она есть, фоном, постоянно, — то всё остальное внутри ощущается как… счастье? Спокойствие. Радость. Что-то, для чего у Кларк нет точного слова, но оно похоже на утренний свет на закрытых веках. На момент, когда ты получаешь всё, что хотела, и это всё теперь у тебя внутри. И Кларк может говорить в камеру что угодно. Ей насрать, как это звучит. Ей комфортно. Кларк выходит из студии, смотрит направо. Потом налево. Потом снова направо. Коридор пуст. Она стоит у двери и держит лямку рюкзака, и внутри неё происходит мгновенный, бесшумный, полностью идиотский спор: Можно найти Лексу. Найти, чтобы сказать «пока». Это нормально? Люди прощаются. Это базовая социальная функция. Наверное. Но… Если Кларк сейчас поднимется, постучит, откроет дверь — она станет именно тем, чем боится стать. Слишком. Слишком много, слишком быстро, слишком навязчиво, слишком Кларк. Вариант А: подняться, сказать «пока», поцеловать в щёку, уйти. Вариант Б: уехать. Написать сообщение. Дать пространство. Быть взрослой. Вариант В: стоять в коридоре и бесконечно перебирать варианты, пока уборщица не попросит сдвинуться. Кларк достаёт телефон. Открывает чат с Лексой. Набирает текст. Стирает. Набирает снова. Стирает. «Я уезжаю. Всё было хорошо. Я хотела зайти попрощаться, но решила быть взрослой. Тебе нравятся взрослые?» Стирает. Пишет: «Я скучаю». Стирает. Пишет: «До завтра ❤️». Стирает сердечко. Ставит обратно. Стирает. Ставит. Отправляет: «Я уезжаю домой. Всё было хорошо. Визитка — огонь, Марго так сказала. Шон крутой. Хотела зайти, чтобы попрощаться, но решила быть взрослой. До завтра ❤️» Сердечко остаётся. Она вызывает служебную машину. Садится в кресло в холле. Закидывает рюкзак на колени. Смотрит на свои кроссовки. Телефон вибрирует. Кларк достаёт его так быстро, что чуть не роняет. Лекса: Взрослые не прощаются?) Кларк смотрит на сообщение. Перечитывает своё. Лекса: Милая, у меня совещание. Поэтому ничего страшного, что ты ушла не попрощавшись. Как взрослая) Я тоже скучаю ❤️ Кларк смотрит на экран. Перечитывает. Перечитывает. Перечитывает. Милая. Мииилая. Мииилаяяяя. Дышим. Совещание. У Лексы совещание. Прямо сейчас. И она берёт телефон. В руку. На совещании. И пишет. Ей. Кларк Гриффин. «Милая». И «скучаю». И сердечко. Ставит в конце сердечко. Она сползает в кресле. Рюкзак падает с коленей на пол, и ей плевать. Телефон прижат к груди двумя руками, как доказательство. Вещественное. Неопровержимое. Телефон вибрирует. «Машина подъехала». Скулы болят от улыбки. Кларк пытается перестать улыбаться и не может. Лицо не слушается. Встаёт. Подбирает рюкзак. Закидывает на плечо. Идёт к выходу. Выходит на улицу. Садится в машину. Захлопывает дверь. Достаёт телефон. Перечитывает. И ещё раз. И ещё. Лекса: Ты там жива?) Кларк чуть не давится воздухом. Откуда. Как. Это нечестно! Кларк: Откуда ты знаешь! Лекса: Я всё знаю) Лекса: Милая) Кларк прижимает телефон к лицу и тихо мычит. Водитель бросает взгляд в зеркало заднего вида. Лицо до сих пор не слушается и улыбается само. Кларк: Прекрати! На меня водитель косится! Лекса: Я люблю тебя, Кларк. Кларк утыкается лбом в стекло, потому что ей нужна холодная поверхность, иначе она сейчас расплавится прямо на заднем сиденье служебной машины. Кларк: Ты же на совещании... Лекса: Я тут главная. Я могу на совещании писать своей девушке, Кларк. Щёки горят. Глаза горят. Всё горит. Водитель снова смотрит в зеркало, и Кларк видит, что он видит, и ей абсолютно, непоправимо, катастрофически плевать. Кларк: Прекрати это делать со мной! Лекса: Я знаю, как сейчас выглядит твоё лицо) Кларк издаёт звук. Что-то среднее между смехом и скулежом. Она зажимает телефон между коленями, закрывает лицо обеими ладонями и сидит так три секунды. Пять. Семь. Потом хватает телефон обратно. Кларк: Я так счастлива. Кларк читает своё сообщение. Смотрит на него и думает, что… наверное, оно слишком откровенное. Две галочки. Кларк смотрит на экран. Секунда. Три. Десять. Может, не надо было. Может, «я так счастлива» — это слишком. Лекса прочитала и не знает, что ответить, потому что на такое нечего отвечать, потому что Кларк сказала вслух то, что нормальные люди держат внутри, потому что… Или не держат. Кларк не знает. Лекса: Я тоже счастлива, Кларк. Очень. Кларк выдыхает. Весь воздух, который держит в лёгких, — разом. Лекса пишет «очень». «Очень». Отдельным словом. Как будто одного «тоже» мало, и она дописывает, потому что хочет, чтобы Кларк поняла — не просто тоже, а очень. Кларк прикусывает губу. Моргает. Моргает быстрее. Блять, нет. Не сейчас. Не в машине. Не при водителе. Она не будет плакать из-за слова «очень» в сообщении, это абсурд, это… Одна слеза всё-таки выкатывается. Кларк вытирает щёку тыльной стороной ладони, шмыгает носом и улыбается. Она не будет писать Лексе, что счастлива до слёз. Буквально. Это слишком. Кларк: Теперь я ещё и разревелась при водителе. Кошмар. Лекса: Ты очень настоящая. Мне нравится это в тебе. Обнимаю. Не грусти, завтра увидимся. Кларк перечитывает. «Настоящая». Кларк не совсем понимает, что это значит… Но, она чувствует, что понимает. Настоящая. В студии Шон час втирал им про иллюзию. Про маски. Про то, что они продают зрителю красивую, выверенную картинку. А Лексе нравится, что Кларк сидит на заднем сиденье машины, размазывает сопли и ревёт из-за слова в мессенджере. Кларк: Не грущу. До завтра ❤️

***

Она грустит. Лежит, обнимая одеяло, и грустит. Дверь приоткрывается и заглядывает Джесс. — Живая? — Угу, — мычит Кларк в одеяло. Джесс заходит. Садится на край кровати. Молчит секунду. Две. — Ты грустишь или умираешь? — Грущу. — По Лексе? Кларк не отвечает, и это ответ. Джесс ложится рядом. Прямо в обуви. — Значит, так, — начинает она. — Вчера вы трахались. Потом снова трахались. Потом спали. Потом уехали вместе. Ты была на работе, она была на работе. И сейчас ты лежишь и грустишь, потому что… прошло двенадцать часов? Кларк утыкается в одеяло. — Тринадцать. — Господи, Кларк. — Я знаю. — Ты понимаешь, что люди живут отдельно друг от друга, ходят на работу и не видятся днём, и это просто… среда? — Я знаю, Джесс! — Просто говорю. Тишина. — Я, конечно, не Лекса, — говорит она. — Но я тёплая и рядом. Кларк придвигается ближе и обнимает её. — Спасибо, Джесс.