Четвертый всадник

Чарльз рассеянно перебирал пальцами влажные волосы. Стена дождя укрывала маленький дом, как плащ-невидимка. Эрик смотрел, как за окном начинает темнеть. Давай притворимся, что этот день никогда не кончится. Что этот город остался последним на земле. Проведем здесь всю жизнь, вместе поседеем, покроемся морщинами, состаримся. Будем по очереди готовить завтраки, ревновать друг друга к Кэндис и, конечно же, к каким-нибудь молодым мальчишкам. Будем ругаться из-за грязной посуды. Обижаться, разбегаться по углам. Я буду выскакивать из дома, нервно курить. Ты будешь злиться, я буду спорить. Давай притворимся, что у тебя за спиной нет детей, а у меня на руках нет крови. Выкинем к черту диван, купим кровать. Я пристрою к дому нормальную спальню. Ты будешь сидеть по утрам на крыльце с чашкой кофе. Будем смотреть футбол, болеть за разные команды. Мы оба в нем ничего не смыслим, но мы как-нибудь научимся, правда? Будем пить пиво из одной банки. Хранить смазку в верхнем ящике тумбочки. Играть в шахматы, господи боже мой. Дождь шуршал, как будто пытался утешить. — Когда ты понял, что я тебе нравлюсь?.. Как ты вообще понял?.. — спросил Чарльз. Эрик усмехнулся. — Трудно не понять, если член стоит, как монумент Линкольну. Но ты мне тогда не нравился. Ты меня раздражал. И пугал. — Пугал? Тебя, Эрик? — Ты что-то делал со мной, чего я не мог объяснить. До тебя моя жизнь была простой, предсказуемой. Вот я, вот Шоу, вот смысл жизни. А ты явился и включил свет у меня в голове. Рядом с тобой я все время чувствовал себя голым. — Мне казалось, это только у меня такие фантазии. — Ты просто слышал, как я представляю голым тебя — для равновесия. Чарльз рассмеялся. — И тебя ничто не смущало? Я ведь мужчина. — Ты был не первым. — Эрик взглянул в обескураженное лицо и улыбнулся. — Прости, Чарльз. — И когда ты… первый раз? — После войны. Я прибился к группе охотников, которые планировали внедриться в ОДЕССу. — Куда? — В организацию бывших членов СС. Они искали своих, помогали уйти от преследования и начать новую жизнь. Шоу часто хвастался мной, у меня был шанс втереться в доверие. — Удалось? — Не сразу. Эрик замолчал. Взгляд скользил по потолку, память тщетно пыталась вытащить из закоулков лицо того парня. Каким он был? — Это был немец. Совсем молодой. Светловолосый, кажется. Стройный щеголеватый красавчик. Работал связным в ОДЕССе. Молол языком без устали, так мы на него и вышли. Какого цвета у него были глаза? Глаз Эрик не помнил. Помнил гладенькую спину с бледными веснушками, выступающие косточки хрупких позвонков, ломкий голос. — Кажется, его звали Альберт. Хотя все звали его Малышкой Берти. Берти был любовником одного из тех офицеров, которые всю жизнь позировали для агитационных плакатов. Породистая холеная сволочь, заведовал переправкой нацистов в Южную Африку. Герр Дитах. Имя было, как плевок. — Малышка Берти вертел задом перед каждым, у кого в штанах были яйца. Я решил, это хорошая возможность. Упомянул Шоу, пару раз трахнул Берти, и он привел меня в ОДЕССу. — Он тебе нравился? — Нет. Мне понравилось его трахать. Я знал, что в конце концов пристрелю эту суку. Нацисты сгоняли в лагеря гомосексуалистов, а эта тварь кичилась своей безнаказанностью. В конце концов Эрик его пристрелил. Не испытывая ни малейших мучений. Когда он пришел к нему в последний раз, он уже знал, чем все кончится. Было в этом какое-то извращенное удовольствие — смотреть, как белый от ужаса Берти старательно работает ртом, пока к его виску прижимается холодное дуло. Берти думал, если он будет стараться достаточно, он останется жив. И да, он старался. Как никогда в своей вшивой жизни. А потом Эрик мысленно досчитал до трех. Чарльзу знать об этом было совсем не нужно. — И у тебя даже не возникло сомнений?.. Ты просто решил, и все? Не считал себя неправильным, испорченным? — Я считал себя настоящим чудовищем, которое не должна носить земля. Меня уже некуда было портить — все, что можно, было испорчено Шоу. Я даже гордился тем, что трижды выродок: еврей, мутант, трахаюсь с мужиками. — То есть, тебе просто нравился секс? — Мне нравилась власть. — И много у тебя… было? — Сколько для тебя — «много»? — Ну… десять человек. — Больше. — Двадцать? — Я не считал. Пусть будет двадцать. — Тебя с ними что-то связывало? — Хочешь спросить, был ли я в кого-то влюблен? — У тебя ужасная манера отвечать вопросом на вопрос. — Ты тоже не подарок, Чарльз. — Ты не ответил. — А ты ревнуешь. — Да, ревную! Доволен? — Страшно. — Значит, влюблялся? — Нет. Мне было не до того. Я почти ни с кем не сходился надолго. — Почти?.. — Была одна женщина. — Брови у Эрика сошлись на переносице. — Здесь, в Америке. Я встречался с ней около месяца. Это было еще до тебя. Чарльз хмыкнул, но Эрик, кажется, не заметил. — Даже не помню, как ее звали. — Ты и после меня не вел монашескую жизнь. — Чарльз, — Эрик смотрел ему прямо в лицо, и по глазам было не понять, то ли это такая злость, то ли веселье. — Поправь меня, если ошибаюсь… но тебе бы хотелось, чтобы я сохранял тебе верность при том, что ты не подпускал меня к себе? — Может, и хотелось, — уныло ответил Чарльз. — Если тебя это ободрит, после нашего знакомства у меня были только женщины. — Почему? — живо поинтересовался Чарльз, чувствуя себя уязвленным и польщенным одновременно. Эрик почти минуту молча разглядывал его, в глазах восхищение мешалось с негодованием. — Иногда ты бываешь таким незамутненным кретином, что тебя хочется положить под стекло и отправить в Парижскую палату мер и весов как образец кретина филигранной работы. Ты всерьез спрашиваешь меня, почему? Чарльз насупился. — Не хочешь — не говори. — И не собираюсь, — все-таки Эрику было весело. — И не надо. — Может, тогда ты расскажешь мне о своих подвигах, Чарльз? — О. Честно говоря, хвастаться особенно нечем. Мои методы обольщения работали хуже, чем хотелось бы. Кроме того, я столько учился, что у меня оставалось не очень много времени на отношения — только на коротенькие интрижки. Наверное, мне отказывали чаще, чем тебе давали. — Да брось, Чарльз. Ты же такой хорошенький. Глазищи эти. Девчонки должны были вешаться на тебя вприпрыжку. — Это называется проецирование, друг мой. Ты испытывал влечение ко мне… — Почему — «испытывал»? — перебил Эрик. Чарльз удивленно запнулся. — А разве — нет?.. — Не используй прошедшее время. Я испытываю влечение к тебе, и очень надеюсь, буду испытывать и дальше. — Хорошо. — Чарльз кивнул, кашлянул и нахмурился. — О чем я… — О проецировании. — Да. Ты испытываешь влечение, поэтому тебе кажется, что и другие должны его испытывать. Но это не так. Стыдно признаться, но никто не бежал вешаться на меня вприпрыжку. А уж после Кубы… — Чарльз долго вздохнул. — И даже когда Хэнк придумал свою сыворотку? — Не помню, — честно признался Чарльз. — Я тогда слишком много пил. Может быть, кто-то и запал бы на меня, но… никто никогда не смотрел на меня так, как ты. Тогда, в самолете. — Ты спал с Мойрой? — Что? — Мойра МакТаггерт из ЦРУ. Каштановые волосы, каре, печальные глаза. Хотела пристрелить меня, помнишь? — Господи, Эрик, я помню, кто такая Мойра! Нет, я не спал с ней! — Заливаешь. Неужели не дала? По ней было видно, что она сама хотела бы тебя завалить, но воспитание не позволяет. — Нет! То есть… не в этом дело. Она, наверное, была бы согласна… я надеюсь, была бы. Но я не хотел. Мне нечего было ей предложить. Особенно после Кубы. Я видел, что она ждала от меня какого-то шага… Но я не мог сделать его ни буквально, ни фигурально. А ты… ревновал? — Еще как. Но не к Мойре. К Хэнку. — Что?! Эрик, как ты… неужели ты думаешь… Как тебе в голову пришло нас подозревать! Хэнк мой лучший друг, я стольким ему обязан. — Вот именно, — горько и зло сказал Эрик. — Он провел с тобой всю свою жизнь. И я никогда его за это не прощу. — Эрик, если ты… Эрик поднял тяжелый пристальный взгляд, Чарльз осекся. — Если я — что, Чарльз? Ты даже сейчас думаешь об этом? Ты способен хотя бы на секунду предположить, что я трону твоего драгоценного Хэнка, потому что ревную тебя к нему? Таким ты меня видишь? — Прости. Я не хотел обидеть тебя. Эрик закрыл лицо руками, ноздри у него раздувались, как у загнанного мустанга. — Эрик, прости, — Чарльз порывом обнял его, отвел руки от лица. — Не отворачивайся. Ты прав, я полный кретин. — Ты можешь собой гордиться, Чарльз. — Эрик устало усмехнулся. — Смешно, правда? Меня боятся все страны мира. Моим именем можно наводить ужас на города. Если я окажусь в толпе людей, они расступятся, как море. Хотя точнее — убегут в панике. А ты приходишь, — он щелкнул пальцами, — и вынимаешь из меня душу парой слов. Даже без телепатии. И все, что я могу — пойти разбить кулак о стену или рыдать, как монашка перед алтарем. Неужели ты так и не понял своей власти надо мной, Чарльз? К дому подкатила машина, громко хлопнула дверь. Эрик вздрогнул, в мгновение оказался на ногах. Тревожно переглянулся с Чарльзом. Только не сейчас. Только не сейчас! — Генри! — раздался знакомый голос, и плечи у Эрика слегка расслабились. — Генри? — переспросил Чарльз и вдруг все понял. Округлил глаза. — Ошиблись номером, значит, — хмыкнул Эрик. — Он сказал, что приведет полицию! Эрик вполголоса выругался. Не помогло. — Я могу… — Чарльз поднес пальцы к виску. — Подожди. Сам разберусь. — Генри! Ты здесь? Эрик приблизился к двери. — Глен? — Твою мать, парень, ну, а кого ты ждешь, Микки-Мауса? — Ты один? — А ты бы хотел, чтобы я девочек приволок? Эрик открыл дверь, встал на пороге, загораживая плечами проход. — Привет, Глен. Тот обшарил его лицо цепким взглядом, заметил разбитые костяшки пальцев, нахмурился. Переложил на сгиб локтя охотничье ружье. — Я звонил тебе утром. — Я был в городе. Глен попытался заглянуть в дом поверх плеча Эрика, но тот прислонился к косяку, закрывая обзор. — Ты не один? — Нет. — Гости? — Брат приехал. Глен вглядывался в лицо Эрика, хмурясь все сильнее. — Утром он сказал мне, что тут нет никакого Генри. Он не знает, как тебя зовут? — Он знает. Глен переступил с ноги на ногу. — Ты вообще в порядке, старик? — Все нормально. — Если что не так, только моргни. На его лице была написана тревога. Эрик никак не мог понять, чего Глен боится. — Пригласишь войти? В горле пересохло. Помедлив, Эрик отстранился. Глен зашел внутрь, обежал глазами комнату, наткнулся на Чарльза. Тот вежливо улыбнулся. Глен посмотрел на его руки, лежащие на коленях. Обшарил взглядом шторы, разобранный диван, зачем-то заглянул в полуоткрытую дверь ванной. — Я Чарльз Ксавье, очень приятно познакомиться, — Чарльз с места протянул руку. — Вы разговаривали со мной утром. Простите, что не встаю. — Чарльз не ходит, — пояснил Эрик. Глен сделал пару шагов, крепко пожал Чарльзу руку. — Кэндис вроде видела вас вдвоем на неделе. Она не упоминала, что вы паралитик. — У меня бывают приступы, — с обезоруживающей улыбкой ответил Чарльз. — Очень внезапно. Глен внимательно посмотрел на Эрика. — А вы не похожи на братьев. — Чарльз пошел в мать. — У нас разные матери. Эрик налил стакан воды, протянул Глену. Тот переложил открытую коробку с пиццей со стула на пол, сел, положил ружье на колени.  — Чарльз Ксавье, значит. А ты, значит, Генри Ксавье. Эрик моргнул, Чарльз подавил нервный смешок. — Нет. У меня фамилия отца. — Отцы, значит, тоже разные? — Генри от первого брака. — Чарльз непринужденно улыбался, пальцы комкали край рубашки. — Моя мать была дважды замужем. Сначала — за моим отцом. Потом развелась. Вышла замуж за отца Генри, когда тот уже был отцом Генри. Простите, Глен, а вы без шерифа? Глен встретился взглядом с Эриком. — Я бы не стал приводить сюда полицию. Эрик кивнул, сел на край дивана. Почти расслабился. — Не обессудь, Чарльз, я просто хотел тебя припугнуть. Понятия не имел, что у Генри гости. А гости, знаешь, бывают разные… Тем более в наших краях. Так что решил сам заехать и проверить, что за дела. — Вы очень внимательный друг, Глен, — Чарльз продолжал улыбаться, как кукла в витрине. Искренность была чуть-чуть хрустящей, но Глен был явно не из проницательных. — Зачем звонил? Что-то случилось? — спросил Эрик. Глен махнул рукой. — Да что там может случиться. Работы невпроворот — сижу весь день, в новости пялюсь. Я помню, что ты взял отпуск на неделю, не хотел тебя беспокоить, просто… думал узнать, как ты. В магазине тебя не хватает. — Все в порядке, — Эрик выглядел все еще настороженно, но спокойно. — Я вернусь в понедельник. — Не торопись, — Глен поднялся, опустил наконец ружье. — Я все понимаю. Семья — это важно. Он подошел к двери, потом обернулся, будто что-то забыл. — Может, съездим, возьмем по пиву? — Извини, Глен, — твердо ответил Эрик. — Чарльз завтра уезжает. Я бы с радостью, но не сейчас. — Понял, — тот кивнул, как будто и в самом деле все понял. — Увидимся в понедельник. Приятно было познакомиться, Чарльз. — Взаимно, — искренне отозвался тот. Тишина. Клац-клац. Луна сияет в окно, как бешеная. Шарит лучом прожектора по полу, ищет, вынюхивает. Клац-клац. Черные стрелки ползут друг за другом. Тише, тише… Не так быстро. Клац-клац. Не так громко, а то разбудите… Глупый белый циферблат маячит на стене прямо перед глазами. Механизм ворочает шестеренками, двигает стрелки-ножницы, отрезает от ночи по минуте. Клац-клац. Эрик смотрит на часы. Клац-клац. Клац-клац. Шестеренки цепляют друг друга зубчиками, тянут, тащат, проворачивают. Им хорошо. Они всегда вместе. Их приладили друг к другу, запустили, и маятник пошел качаться. Они не разомкнутся утром, не попрощаются навсегда. Их создали, чтобы они были вместе. А нас?.. Клац-клац. Взять бы вас горстью, выдернуть из пластикового нутра, погнуть, расплющить, сломать, изуродовать, разорвать, чтобы… Чтобы что? Клац-клац. Время этим не остановишь. Земля несется по своей орбите, покачивается, как юла. Поворачивается к Солнцу. А если ее остановить? Если солнце больше никогда не взойдет над горизонтом, если ночь никогда не кончится? Клац-клац. Стрелки оставляют на коже прорехи с рваными краями. Пожалуйста, не так быстро! Клац-клац. Подушка под затылком соленая, мокрая. Глаза устали, под веками жжет, как крапивой. До рассвета еще далеко. Эрик лежит не шевелясь, прямой, онемевший. Все, что могло болеть, уже отболело. Клац-клац. Можно вобрать в себя эту ночь целиком. Всю бесконечную темноту. Каждый ровный сонный вздох. Тяжесть головы на плече. Тепло доверчивой ладони на груди. Клац-клац. Не может быть, чтобы уже светало. Вот еще минута, пока ты здесь. Еще минута, пока ты спишь. Сколько их осталось в запасе? Три сотни? Две?.. Клац-клац. — Маккой. — Леншерр. Хэнк был единственным, кто называл Эрика по фамилии. Рук они не пожимали. Их неприязнь была старой, хорошо выдержанной, симметричной, будто вычерченной циркулем. Эрик не прощал Хэнку выбор Чарльза. Хэнк не прощал Эрику выбор Рейвен. Впрочем, за Чарльза он его тоже не прощал. Обоих полностью устраивало положение дел. Самолет приземлился у излучины реки рано утром. Все было позади. И бессонная ночь, и лихорадочный утренний секс. Эрик набросился на Чарльза, едва тот сонно пошевелился, не спрашивая, не давая опомниться, быстрее, быстрее, торопясь вырвать у времени последний кусок, унести в зубах огрызок счастья, как раненого щенка. Чарльз всхлипывал под яростными толчками, пробегал легкими пальцами по каменной спине, не спорил, не мешал, даже почти не отвечал — расстилался, податливый и нежный, принимал всю направленную на себя боль и ярость. Эрик придерживал безвольные ноги и не жалел ни себя, ни его. Жалость была бы сейчас оскорблением. Глаза у Чарльза были мутные, как водяной смерч. Вбирали в себя без остатка, затягивали на океанское дно, зыбкое, синее, жаркое. Эрик тонул решительно и упрямо, а потом вдруг горячая боль между ребрами начала расплываться. Только что была пульсирующим кровяным сгустком — и в миг растеклась дымчатой акварельной каплей, дрожащим кружевом. Вместо нее пришла другая боль — стальная, гудящая, как лопасти пропеллера, острая, размеренная. И это был Чарльз. Они сплелись вместе телами и разумами — то ли случайно, то ли намеренно, но Эрик не отстранялся. Он чувствовал его тоску, как свою, его тело — как свое собственное. Не замедлился, не стал осторожничать: ни к чему притворяться, он не хотел быть осторожным, а Чарльз этого и не просил. Кто кого держал за руки до побелевших пальцев, кто кому оставлял багровые полосы от ногтей вдоль лопаток, кто жадно стонал, выгибался, терся о грудь, кусал в губы, целовал в плечи, было не разобрать. Оба. Двойное возбуждение подстегнуло нервы, двойное осознание сейчас — да, сейчас — ты тоже — вместе с тобой — выжгло воздух в груди одной общей мучительной судорогой. Когда Эрик затих, тяжело уткнувшись лбом в плечо Чарльза, тот гладил его по волосам, целовал в соленый от пота висок, шептал, что все хорошо. Хотя бы не врал, что хорошо будет. Ночь бдения над Чарльзом плеснула темнотой в глазницы, но Эрик выглядел спокойным и бледным, как под анестезией. Хэнк открыл грузовой люк, выкатил оттуда коляску. Встал рядом, сунув руки в карманы. Эрик открыл дверцу машины, протянулся внутрь, привычно взял Чарльза на руки. Тот обхватил его за шею, прильнул всем телом, спрятал лицо в ворот куртки. — Я не хочу… Я не могу тебя отпустить, Эрик. Я не готов. Я думал, что станет легче, если мы попрощаемся, но я не могу без тебя. — Со мной ты тоже не можешь. Чарльз… Чарльз, не надо. Будет еще хуже. — Голос у Эрика был ласковым, будто он говорил с ребенком. — Давай без долгих прощаний. — Я буду к тебе приезжать. — Не будешь. Эрик смерил взглядом расстояние до коляски. Ноги у самого онемели, будто он собирался шагнуть в пропасть. Колени дрожали, и дело было вовсе не в тяжести Чарльза. Первый шаг был самым тяжелым, а потом как будто включился автопилот. Левая, правая, левая, правая, ноги, как у жирафа, слезь, какой же ты тяжелый, для тебя наряжался, для идиота, давай еще по одной, психопат, а можно мне сэндвич, да пошел бы ты нахер, никогда его не было, пусть будет двадцать, прости, семья — это важно, все хорошо. Эрик бережно опустил Чарльза в коляску, присел рядом на корточки. Хотел что-то сказать, но Чарльз схватил его за голову и притянул к себе, воткнулся в колючие потрескавшиеся губы под возмущенным взглядом Хэнка. Эрик встал на колени в мокрую жухлую траву, подался вперед всем телом. Чарльз прикасался к его лицу, кончиками пальцев разглаживал каждую складку, оставленную горем, каждую морщину, оставленную временем. Лицо под его пальцами обретало краски. — Лети со мной. Давай вернемся вместе. Так всегда должно было быть, твое место там. Там твой дом, наш дом, Эрик. Я не просил тебя раньше, прошу сейчас — пожалуйста, Эрик… — Чарльз, мы оба знаем, что это невозможно. Что я буду там делать — прятаться в подвале? Или у тебя под кроватью? Ты можешь без меня. Ты прожил без меня целую жизнь и у тебя все получается. У тебя есть школа, дети, есть весь мир, в конце концов. — Я что-нибудь придумаю. — Что ты придумаешь, Чарльз? — Ты же помог остановить Эн Сабах Нура, разве это не повод обелить твое имя? — А еще я чуть не помог ему устроить конец света. Поверь мне, это заинтересует людей куда больше, чем одно правильное решение, принятое в нужный момент. — Ты нужен мне рядом со мной! Слышишь, нужен! — Мне нет места рядом с тобой, Чарльз. Ты сейчас на виду, от тебя, от твоей школы зависит будущее. Ты не имеешь права рисковать своей мечтой ради меня. И даже ради себя. Представь, что начнется, если все узнают, что ты меня укрываешь. Если меня схватят в школе, неважно, что будет со мной, потому что школы больше не будет. Мое имя заклеймит тебя навсегда. Тебя будут называть пособником террориста. Хочешь такого будущего, Чарльз? Если я приду в твой мир, я его разрушу. Даже ты не можешь заставить всех забыть, что я сделал. Эрик замолчал, вглядываясь в безнадежно синие глаза. У Чарльза заострилось лицо. Он вдруг стал как будто старше, собрался. В глазах возникла решимость. И слава богу, — подумал Эрик. Прощаться дальше не было никаких сил. Даже Хэнк отошел в сторону, делая вид, что ужасно занят элеронами на правом крыле. — Если я буду нужен… Или захочешь поговорить… — Я знаю, — тихо сказал Чарльз. — Прощай, друг мой. — До свидания, Эрик. Он долго стоял на берегу, сунув руки в карманы, до боли в глазах вглядывался в исчезающую за облаками точку. Когда глаза уже ничего не могли различить, он следил за самолетом своим чутьем, будто привязал ниточку к сердцу. Бесполезной лаской касался крыльев, прислушивался к турбинам. Стоял до темноты, пока не уловил плавное снижение, пока шасси не выдвинулись из-под брюха и не коснулись земли. Только тогда оторвался, чувствуя легкое головокружение. Сел в машину. Заметил на пассажирском сиденье забытый шарф. Помедлив, протянул руку. Намотал шарф себе на шею, как лунатик. Вот и все.