В мечту. Оковы одной души

И вновь Лите снился странный сон. Они с Ичикой опять были в Золсере, в какой-то стрелялке, и бились в темном, покрытом зеркально-гладкими серыми плитами зале с полчищем монстров. У нее в руках было странное, неописуемой формы оружие, стреляющее шаровыми молниями, Ичика почему-то орудовал красной монтировкой с раздвоенным концом. Прыгая, они летали по залу над головами монстров, тщетно машущих лапами в стремлении достать их, и били, стреляли, стреляли и били. Чудовищ, казалось, становилось все больше, они все плотнее набивали собой зал, все больше мелькало перед глазами когтистых лап. А потом они вдруг исчезли. Лита с Ичикой опустились на гладкий серый пол. — Сделано, — довольно заявил парень, и его голос эхом разнесся по опустевшему залу. — А теперь на очереди зомби. — Пошли, — ответила Лита. — Чем скорее разберемся, тем лучше. Ичика кивнул и устремился к воротам, виднеющимся впереди. Лита сделала было шаг, следуя за ним, но внезапно что-то заставило ее обернуться. Сзади не было ни стен, ни пола. Перед Литой расстилалась бескрайняя серая пустыня. Зал за спиной перестал существовать, растворился в небытии Ичика. Лишь серый песок под ногами, лишь свинцово-серые тяжелые облака над головой, лишь мрачная, давящая тишина. «Это же оттуда, — вспомнила Лита. — Из той книги». Нужное название мелькнуло в голове и бесследно растворилось вслед за Ичикой и залом. Лита сделала шаг. Второй, третий... Она шла, и ноги утопали в сухом, безжизненном песке. Здесь не было ничего живого. Все те, что когда-то дышали здесь, действовали, разговаривали и мыслили, рассыпались этим самым песком. Можно сказать, что Лита ступала по трупам, по огромному кладбищу, в которое превратился весь мир. Но нет. Кто-то живой здесь все же остался. Синяя бабочка порхала перед лицом Литы, овевая его едва ощутимым ветерком. Она снова смотрела, этим своим странным, ничего не выражающим взглядом. Она была знакома, так знакома... — Привет, Эрити, — сказала ей Лита. Крыло бабочки мягко мазнуло ее по щеке: это было своеобразное приветствие. Эрити полетела вперед, и Лита, поняв, последовала за ней. Она догадывалась, куда бабочка ведет ее, кто ждет ее. Впереди появился силуэт — пока еще неясный, трудноразличимый, но постепенно становящийся все отчетливее и отчетливее. Но вместе с тем темнело и расплывалось все вокруг. Словно кончался заряд у неведомого проектора, транслирующего Лите этот сон, словно... она просыпалась. И Лита проснулась. — Эрити, — прошептала она. — Эрити, Эрити, Э... Что ей снилось? Что она шепчет? Зачем нужно это слово? И как оно звучало вообще? Только что отчетливо помнившееся, оно побледнело, бесследно растворилось в глубинах сознания. Так же, как растворился и сон. Лита тщетно пыталась вспомнить, что же ей снилось, но память упрямо не поддавалась. Все, что она сохранила — это чувство необъяснимой тоски и грусти. Бросив попытки вспомнить, Лита перевернулась на бок. Теперь она лежала лицом к комнате. На бежевом ворсу ковра сияли желтые квадратики от лучей солнца, такой же квадратик падал на подушку Литы: головой она ощущала тепло. За окном виднелось ярко-синее, без единого облачка, небо. Синее… Воспоминание всплыло на миг, но тут же ускользнуло от понимания, словно юркая рыбка от рук пытающегося поймать ее ребенка. Нахмурившись, Лита попыталась все же уловить его, поймать за дразнящий хвост, но тщетно — оно уже бесследно пропало. Ладно, черт с ним. Лита свесила ноги с кровати и сонно потерла кулаком глаза. Свет дня потихоньку сгонял с нее остатки сна и втягивал в свою реальность. Совершив необходимые утренние дела, Лита, движимая голодом, вошла в кухню — яркую от солнца, приветливо встречающую запахом блинчиков: похоже, маме сегодня захотелось поготовить. Родители сидели за столом и пили чай. — Доброе утро, — поприветствовал Литу папа. Мама лишь, улыбнувшись, махнула рукой: она никогда не здоровалась, если это уже сделал другой человек, была у нее такая странная привычка. Сказав в ответ свое «доброе утро», Лита торопливо принялась накладывать себе в тарелку блинчики. Родители… Материалистка до мозга костей мама и более мечтательный, но разделяющий ее взгляды папа. Их девизом можно было назвать: «Сердце — ничто, разум — все». И если папа еще давал окружающим в этом отношении поблажки, то мама не переносила ни одного решения, принятого из-за каких-то чувств. Все обязано быть, по ее мнению, подчинено разуму, и жизнь должна протекать в опоре на самые выгодные и полезные решения, предварительно тщательно взвешенные и проанализированные на предмет плюсов и минусов. В каком-то смысле это было, наверное, даже правильно. До недавнего времени Лита и сама была согласна с таким подходом. Пока в ее жизни не появился перемещатель. — А мы тут как раз о тебе говорили, — с прослеживающейся в голосе улыбкой сказала мама. — Точнее, о твоей учебе. Кстати, как она у тебя идет? Мама интересовалась учебой Литы с того момента, как она началась. Можно сказать, даже контролировала ее, жестко пресекая все «отвлекающие», по ее мнению, мысли и требующая, чтобы дочь училась на одни пятерки. Помнится, это сыграло решающую роль в том, что Лита долгое время боялась рассказать кому-то о своих фантазиях и мыслях. — Хорошо, — ответила Лита, беглым взглядом окидывая тарелку с блинчиками и готовясь поспешно уйти в свою комнату. Разговаривать ей не хотелось: во-первых, развитию этого желания не способствовало чувство голода, а во-вторых… — Смотри, старайся как следует, — сказала мама. Ее слова прервались негромким похлюпыванием: похоже, она отпила чай. — У тебя выпускной класс все же, надо все силы на учебу направить. А во-вторых, разговоры про учебу часто переходили вот в такие нотации. — Не трогай ты человека, — послышался миролюбивый голос папы. — Она и так отличница, и дальше ей будет. Верно, Лита? Папа часто вставал на сторону дочери, когда мама начинала слишком уж активно ее контролировать. Но это не отменяло того, что в целом он разделял ее взгляды. — Ага, — буркнула Лита, поспешно подхватывая тарелку и направляясь к выходу из кухни. — Это хорошо, конечно, что ты гуляешь и не сидишь за играми, но все же не увлекайся. — Голос мамы начал обретать противную интонацию наставника, открывающего истины своему ученику. — Не с мальчиками, надеюсь? О любви сейчас не время думать. — Нет, — угрюмо соврала Лита, все же остановившись в дверях. И почему слово «мальчики» практически у всех взрослых, обращающихся к девушкам, непременно связано с любовью? Неужели никому не приходит в голову, что с ними можно и банально дружить? Некстати вспомнилось прикосновение их с Ичикой рук позавчера в Подземелье, но тут же забылось, потому что мама снова начала говорить: — И слава богу. — Обернувшись, Лита увидела на ее лице облегчение. — Не надо сейчас влюбленностей, в выпускном классе. Да и в университете, наверное, нежелательно… Зачем она стоит и слушает? Словно не знает, что сейчас услышит. Но не может: неловко. А мама все продолжала говорить: — Помни, что ты идешь на экономический факультет, на отделение менеджмента, так что налегай на математику, обществознание и русский язык. Становишься менеджером высшего звена, не забыла? Хорошая, высокооплачиваемая профессия, она тебе просто необходима для нормальной жизни. И английский тоже учи, его в наше время все обязаны знать. У тебя вообще уже через полгода экзамены, ты должна усердно учиться, а не гулять целыми днями. Такие разговоры — точнее, монологи — были довольно частыми. Мама рассуждала о предполагаемой профессии Литы, о том, как ей в дальнейшем строить свою жизнь, а сама Лита стояла и слушала, ощущая глухую тоску. Менеджер высшего звена… эти слова не отзывались в ней ничем. Да, хорошая высокооплачиваемая профессия, но… и все. Решила, кем будет Лита, тоже мама, сама же девушка не успела даже подумать, кем хочет стать, и покорно приняла сделанный за нее выбор. Так было легче. Ее жизненный путь уже проложили за нее, проложили люди, знающие о жизни больше, а значит, он с гораздо большей вероятностью будет успешным. Волноваться было не о чем. Но… но… Раньше Лита соглашалась с мнением родителей (в основном опять же мамы). Тем, что нужно слушаться старших, так как они опытнее, тем, что жизнь нужно строить с опорой не на чувства и желания, а на то, что с большей вероятностью принесет успех. Родители внушали ей это так долго, что Лите уже давно казалось, что и сама она считает так же. Но сейчас, слушая маму, девушка ощущала, как в ней накапливается какой-то внутренний протест, желание прекратить это перечисление путей к успешной жизни. — Выбрать, конечно, надо МГУ, — продолжала тем временем мама. — Поэтому тем более надо постараться, чтобы поступить в него. У меня есть, конечно, на примете вузы почти на его уровне, где требования поменьше, но все же метить надо в первую очередь в самый лучший. Вот оно, яркое проявление внутренней несвободы человека, неспособность выбрать свою судьбу. Теоретически выбор, конечно, есть, но если выбрать иное, то навлечешь на себя неодобрение семьи и знакомых. И поэтому проще молчать и плыть по течению. Да уж, что бы ни говорил Ичика, игрокам в этом плане намного легче. «Почему у вас не получается идти туда, куда вам хочется, поступать как хочется, если вы можете это сделать?» — вспомнила Лита слова Ичики из давнего разговора. А и в самом деле, почему?.. — Я сама выберу, — произнесла Лита. На кухне повисла тишина. Замолчавшая мама удивленно, словно не веря, что ее прервали, смотрела на дочь, и даже папа оторвался от чая и недоуменно взглянул на Литу. — Выберешь что? — каким-то странным тоном переспросила мама. — Профессию. Вуз, — ответила Лита. Она дрожала, словно вновь оказалась перед нависшим над ней Синеоким, ее разрывали желание замолчать, не высовываться, и желание продолжать. — Я их сама выберу. — Лита, ты о чем вообще, профессия тебе уже давно выбрана, — вздохнула мама, продолжая недоверчиво глядеть на Литу. — И вуз выбирать… чего его выбирать? Вот он самый престижный, МГУ. Его диплом не хухры-мухры какие-нибудь, тебя с ним легко на высокооплачиваемую работу возьмут. Самый лучший вуз, самая престижная — и пусть, что нелюбимая — работа, больше денег, вечно запертые чувства… неужели таков идеал жизни? — Я. Выберу. Сама, — отчеканила Лита, глядя маме в глаза. — Еще скажи, что учителем хочешь стать, — поморщившись, произнесла мама. — Или, не знаю, библиотекарем. Лита, если это шутка, то прекращай, не смешно. — Я не шучу! — повысила голос Лита. Дрожь не утихала, но одновременно внутри росла отчаянная решимость. — Я сама решу, какая профессия мне больше нравится и куда мне поступать! Ей было страшно. Страшно, как человеку, который долгое время не высказывал свое мнение, потому что боялся осуждения. И одновременно… легко. — Слушай, Лита, — мама явно начала раздражаться, — да что с тобой сегодня? Поступать в МГУ в любом случае будешь. Если не получится, пойдем в другой вуз с отделением менеджмента. Нравится, не нравится, это уже дело десятое, тебе главное — в жизни устроиться. Вроде разумная девочка всегда была, понимала это… Внутри Литы все сжалось. Осуждение… как же она боялась его. И вот в своем порыве поспорить напоролась на него. Может, ну его, этот спор? Может, она и правда чего-то не понимает? Может, мама все же права? — Я… — Лита, не нервируй меня. — Мама раздраженно вздохнула. — Нашла, о чем спорить. Выбрось эти глупости из головы — нравится, не нравится… Жизнь — это не постоянное исполнение желаний, есть моменты, где эмоции надо выключить и включить голову. Получишь диплом, устроишься на хорошую работу и будешь тогда желать сколько хочешь. Она потянулась к чаю, показывая, что разговор закончен, не проронивший ни слова за все это время папа ободряюще улыбнулся Лите: мол, не расстраивайся. Девушка молча развернулась и шагнула за порог кухни. В душе было горько и обидно, легкость, чувствовавшаяся во время спора, бесследно испарилась, спугнутая осуждением. — Странная она сегодня, — донесся с кухни приглушенный голос мамы. — Как будто забыла, что мы ей по этому поводу говорили. Сама, сама… Для нее же стараемся, ей повезло, можно сказать: другие мучаются с выбором и часто ошибаются, а ей надо всего лишь прислушаться к нам и все. Пытаемся ее тут в жизни устроить, а она… На ватных ногах Лита шла в свою комнату. В голове тяжело ворочались мысли. Может, родители и правы. Может, действительно лучше пойти наперекор своим желаниям, но зато занять хорошее место в жизни и получить одобрение окружающих. Это ведь легче. И перспективы яснее, и их самих больше. Да и решать самой, по сути, не надо, лишь довериться родителям. Не то что тот туманный путь, который она хотела. Но тогда почему у нее в душе сейчас тяжесть и пустота? «Мне жаль людей. Если они действительно вынуждены вечно ограничивать себя… мне очень их жаль. Это… это ведь ужасно». Снова воспоминание о давнем разговоре, снова прозвучали в голове слова Ичики. Да уж, для него, существа, совершенно не привыкшего прятать свои эмоции, совершенно искреннего и непосредственного, жизнь людей в тот момент наверняка показалась адом. «Эх, Ичика. Иначе ведь здесь просто не выжить». Лита зашла в комнату и поставила на компьютерный стол тарелку. Рассеянно скользнула взглядом по гладкой светлой поверхности, затем по монитору. Ей вспомнилось первое появление синей бабочки (неужели это было лишь чуть больше месяца назад?), ее лениво шевелящиеся крылья в свете экрана. И то, как сразу после этого она обнаружила перемещатель. Интересно, что было бы, если бы ПВМ не появился? Что бы она делала сейчас без него? Наверняка училась бы как проклятая, готовясь к сдаче ЕГЭ и поступлению в вуз, а по вечерам читала бы фантастику с фэнтези, играла в компьютерные игры и болтала бы о всякой ерунде с виртуальными далекими приятелями, не сближаясь ни с кем из них и не зная, каково это — дружить. Не спорила бы с мамой, разделяла бы ее точку зрения на жизнь и думала бы, что фантазии и мечты — это полная глупость. Старательно и неосознанно запихивая в глубины сознания стремление к этим фантазиям и мечтам из-за боязни, что за это ее осудят и осмеют, причем веря, что это единственно верный путь. И единственной отдушиной были бы только книги и игры. — Лита? В дверь стукнули два раза, а затем она отворилась, и в комнату заглянул папа. Его взгляд выражал беспокойство: видимо, повлиял недавний спор. Лита вопросительно посмотрела на него, дожидаясь дальнейших слов. Она догадывалась, о чем сейчас пойдет речь. — Не обижайся ты на маму, — ободряюще сказал папа, заходя в комнату и прикрывая за собой дверь. — Она, конечно, резкая, но правду говорит. Хотя бы вуз хороший надо закончить, какой-никакой старт даст. — С этим не спорю, — согласилась Лита. Она ощущала апатию. Добавлять: «Но заниматься нелюбимым делом всю жизнь я не хочу» и возобновлять спор ей не хотелось. В любом случае ее не поймут… — Работать там, где нравится — это хорошо, конечно, — словно прочитал ее мысли папа, — но заниматься этим за копейки… на одном энтузиазме ведь долго не протянешь. Лучший выход, конечно — полюбить то, что приносит хорошие деньги. У меня так и получилось — мне сначала не нравилась та специальность, на которую я поступал, но родители настояли, и со временем я привык и увидел в ней свои прелести. Большей частью благодаря твоей маме, конечно, это она меня переубедила. — Папа усмехнулся. — И ты тоже постарайся полюбить какое-то прибыльное дело. Да, эту историю Лита знала. У ее родителей были поразительно похожи судьбы. Мама в школе мечтала стать врачом и сопротивлялась попыткам своих родителей устроить ее на более престижную специальность, но вскоре сдалась и переняла их точку зрения. У папы было примерно то же самое, только хотел он быть машинистом и сломался позже, в институте. Он познакомился с мамой как раз тогда, когда, решившись, шел забирать документы, и та склонила его к своей точке зрения с тем же упорством, с каким переубедили ее собственные родители. И теперь Лите предстояло стать такой же, как и они. И она почти стала такой. Если бы не появился перемещатель… — Такова жизнь, — вздохнув, с сожалением произнес папа. — Нам это может не нравиться, но что поделать. В конце концов, от нее можно спастись играми, — подмигнув, хмыкнул он. — А если бы у тебя была вещь, с помощью которой ты бы мог посещать другие миры, что бы ты сделал? — неожиданно для себя спросила Лита. Они убеждают и убеждают себя, что довольны своей жизнью. Насколько сильно убедил себя в этом папа? Настолько же, насколько и мама? — Гм… — Папа явно растерялся. — Даже не знаю. Посетил бы другой мир, я очень банален. — Он рассмеялся. — Попутешествовал бы, посмотрел, что там да как… — А если бы в другом мире оказалось лучше, чем здесь, ты бы остался там? — Любой человек остался бы в мире, где ему лучше, чем в старом, — хмыкнул папа, после чего на его лице мелькнула мимолетная грусть. — Жаль, конечно, что других миров не существует, приходится довольствоваться этим. Но что поделать. Ладно, я пойду, а ты поразмышляй еще немного над моими словами. — Напоследок ободряюще кивнув дочери, папа вышел из комнаты. «Все же не так сильно, как мама…» Лита перевела взгляд на стол, рассеянно посмотрела на тарелку с блинчиками. Подошла и отодвинула ящик. На фоне темно-зеленой обложки тетради на нее глядел перемещатель. Несуществующая вещь, ведущая в несуществующие другие миры, в том числе несуществующе лучшие, чем этот… Как хорошо, что он появился. Как хорошо, что ей больше не надо убеждать себя в неоспоримой правильности жизни, которую выбрали ее родители. Столько дорог, столько путей, играющих яркими красками — лишь только возьми в руки серебристый кругляш, положи большие пальцы на голубые пятна и выбери тот, который тебе нравится. А за спиной — серая и тоскливая «правильная» жизнь. Что ее держит? Что? Лита ощутила готовность навсегда порвать с этим миром и этой жизнью, окунуться с головой в то, что пока она испытывала дозировано в Золсере. Бесчисленное множество таинственных, чудесных миров манило ее, там же стоял, улыбаясь и протягивая руку, Ичика. И готовность была так непоколебима, что Лита уверенно протянула руку к перемещателю… И остановилась. А как же родители? Что они подумают, если она внезапно исчезнет без следа? А что подумают, если она расскажет им о перемещателе? Что, если решат, что их дочь не оправдала возлагаемых на нее надежд? Не окончила школу, не стала высокооплачиваемым специалистом… Позиция родителей в этом вопросе была однозначной: человек непременно должен окончить школу и получить высшее образование, иначе его нельзя считать за человека. И если она, Лита, выберет уйти из этого мира прямо сейчас, в ней наверняка разочаруются, решат, что она тоже недостойна считаться человеком… И к тому же… Лите было страшно. Страшно бросать привычную жизнь и менять ее на абсолютно другую, пусть даже и лучшую. Одно дело периодически играть в Золсере, совсем другое — переселиться туда или в любой другой мир навсегда. Ведь совершенно непонятно, как там сложится жизнь… Лита резко задвинула ящик и долго тупо смотрела на него. А потом с размаху ударила кулаком по столу — резкий глухой звук нарушил тишину, в пальцах с готовностью отдалась боль. В душе Литы кипела злость на себя. Какая же она идиотка! Трусливая, зависящая от чужого мнения идиотка! *** Разноцветные, подернутые краснотой луны сияли в небе. Запрокинув голову, Лита смотрела на них и вспоминала первый раз, когда она их увидела. Теперь это небо стало для нее таким же привычным, как и небо в собственном мире, что, впрочем, не мешало любоваться лунами. Даже с учетом того, что с каждым разом они краснели все больше и больше. — Слушай, — раздался умиротворенный голос сидящего рядом Ичики. — Они поют. Шодини. Они сидели на лугу, покрытом короткой снежно-белой травой. Тут и там на ее фоне горели алые, словно обагренные кровью, цветы, очень напоминающие розы — шодини. Легкий ветерок играл их лепестками, и от этого они издавали тихий переливчатый звон — то, что Ичика назвал пением. Нежный, мягкий звук плыл над лугом, словно окутывая собой и принося покой и умиротворение. — Красиво, — прошептала Лита, закрывая глаза, чтобы больше прочувствовать эту деликатную, ласковую мелодию. Странно, она думала, что Луна будет становиться только зловещее и угрюмее, а тут вдруг такое… — Радуются, — произнес Ичика. Его голос был тих, словно он боялся заглушить звон шодини. — Они ведь до этого момента не могли петь, помнишь? — Да, — ответила Лита. Их мешочки оттягивали кристаллы, полученные после убийства босса — тонкой, похожей на нить белой змеи, стремительной, кусачей и способной своим телом мгновенно вскрывать броню и довольно глубоко врезать кожу (спасибо лечилкам, убравшим эти раны, иначе Лита с Ичикой давно истекли бы кровью и умерли). Как сообщил им Путеводитель, ее присутствие пугало растения, и поэтому шодини не звенели, когда она была жива. Они снова погрузились в молчание: говорить не хотелось. Слова нарушали стройный рисунок мелодии и казались чужими. Лита и Ичика просто сидели рядом и слушали тихий звон. Лита осторожно разглядывала друга, который тем временем смотрел на небо. Его лицо было спокойным и безмятежным, на губах играла легкая улыбка. Лита невольно улыбнулась в ответ, заметив ее. От Ичики буквально веяло расслабленностью и спокойным, тихим счастьем. Хотела бы и она быть такой… В памяти всплыл недавний разговор с родителями, и Лита вновь почувствовала грусть и легкую зависть к Ичике и всем игрокам. Они могут творить что угодно, у них есть та внутренняя свобода, которую так бы хотелось ей самой, а она боится пойти наперекор желаниям родителей, даже имея перемещатель — волшебную вещь, чудо, способное избавить ее от необходимости делать то, что не хочется… Ичика повернул голову и взглянул на Литу. Сначала он улыбнулся шире, но тут же посерьезнел, и безмятежность на его лице сменилась озабоченностью. — Почему ты грустишь? — спросил он. — Что-то случилось? Это связано с твоим миром? Даже Ичика уже понял, что если она, Лита, чем-то расстроена, то чаще всего это связано с миром людей… — Да, — тихо ответила Лита, радуясь, что хоть с кем-то может поделиться. — С моими родителями. — Родителями… — Ичика на мгновение задумался. — Это люди, которые создали тебя? Родили, то есть, — смутившись, поправился он. — Они самые, — невольно вздохнула Лита. — Хотя… наверное, в какой-то степени все это еще и из-за меня самой. — Это звучит… запутанно, — помолчав немного, произнес Ичика задумчиво. — Есть такое, — согласилась Лита. — В общем… помнишь, мы как-то с тобой говорили о внешней свободе и внутренней? О том, что игроки обладают только внутренней, а люди — только внешней. Ичика нахмурился, видимо, вспоминая, и через некоторое время медленно кивнул. — И… — Лита ненадолго задумалась, прикидывая, как лучше сформулировать мысль. — Так получилось, что у меня сейчас в жизни яркое проявление внутренней несвободы. Родители… так скажем, они хотят, чтобы я жила так, как я не хочу жить. Лицо Ичики поочередно выразило замешательство, растерянность и изумление. — Но как могут другие просить тебя жить по-другому? — недоуменно произнес он. — Это ведь не их жизнь, а твоя. Это… это бессмысленно. Как можно заставлять другого жить так, как хочется тебе? Разве что он твой враг и хочет сделать тебе больно, но родители и дети ведь не враги, как я понимаю. Наивный Ичика… — Таков уж мир людей, — мрачно ответила Лита, сгибая ноги в коленях и утыкая в них подбородок. — Там очень много тех, кто хочет заставить тебя жить по-другому. И знаешь, самое смешное в том, что они думают, что делают это ради блага другого. Что так ему будет лучше. Мои родители как раз думают так. Особенно мама. Они хотят, чтобы я прекратила думать о фантастике, о чудесах, пропадать непонятно где и гулять непонятно с кем, а просто бы сидела и училась, затем поступила бы туда, куда они укажут, а потом работала бы всю жизнь на высокооплачиваемой престижной работе. Ну и что, что не вперлась мне эта престижная работа, не этим хочу заниматься, она же престижная, она же меня обеспечит, как ты можешь хотеть чего-то другого, мы же счастья тебе желаем! Только ощутив, как по щекам стекают теплые капли, Лита поняла, что плачет. Она прижала лицо к коленям и сжала их крепче руками. Ее трясло, внутри поднимался утихший было гнев. И в самом деле, какого черта она должна делать то, чего не хочет?! Почему она должна превратиться в какого-то робота, загнать свои эмоции и желания подальше и жить так, как хотят другие?! Лита ощутила нерешительное прикосновение к плечу и легкое поглаживание по нему. Ичика, поняла она и ощутила благодарность и легкий стыд за то, что разрыдалась перед ним. Но слезы никак не унимались. Словно все то, что было заперто в течение многих лет, что она старательно давила в себе, стремясь к идеалу, нарисованному ее родителями, рвало оковы и вырывалось наружу. Лита не знала, сколько она проплакала еще, ощущая тихие, успокаивающие поглаживания руки Ичики на плече. Наконец слезы более-менее унялись. Всхлипнув последний раз, Лита подняла голову и тыльной стороной ладони вытерла глаза. Ичика смотрел на нее с жалостью, причудливо смешанной с непонятным жестким выражением лица. — Не поддавайся, — тихо произнес он. — Это твоя жизнь. Твоя, слышишь? Никто не должен отнимать ее у тебя. — Знаешь, что самое противное? — прошептала Лита. — Я хотела сегодня уйти из моего мира в твой. Готова была навсегда покинуть его и жить так, как я хочу. Но… я испугалась. Испугалась бросить привычную жизнь. Испугалась, понимаешь? — У нее вырвался порывистый вздох, а в душе вновь зародилась ненависть к самой себе. — Изменить все к лучшему для себя, получить то, чего хочу. Испугалась! — беспомощно повторила она. — И даже больше скажу: я и сейчас боюсь! Какая же я идиотка… Ладонь Ичики продолжала гладить ее по плечу, но сам парень нахмурился и опустил голову, как он всегда делал, когда глубоко задумывался о чем-то. — Я… я снова не понимаю, — наконец произнес он. — На этот раз уже не мир людей, а тебя. Чего ты боишься? Ты ведь сама говоришь, что если бы поселилась в Золсере, тебе стало бы лучше. Что тебя держит? Чего ты боишься? — Изменений, — ответила Лита. — То, что ждет меня в моем мире… оно хотя бы известно. Можно даже сказать, что спланированно. А здесь… я не знаю, что меня здесь ждет, как мне здесь строить свою жизнь, сбои еще иногда происходят… — Я бы объяснил! — горячо воскликнул Ичика. — Показал бы, рассказал! А со сбоями разберется Сердце! — Не в этом дело, — грустно покачала головой Лита. — Я… я боюсь еще и разочаровать родителей. Им наверняка не понравится, если я поступлю так, как хочу. — Но… — В голосе Ичики послышалась беспомощность. — Черт, почему я не могу помочь? — с отчаянием прошептал он будто самому себе. И снова на какое-то время в воздухе воцарился лишь нежный звон лепестков шодини. Тихая мелодия ласкала и словно бы пыталась успокоить, вот только ее одной было недостаточно ни для Литы, ни для Ичики. — Так всегда было, — проговорила наконец Лита. Ей хотелось выговориться. — С самого детства меня потихоньку приучали к тому, что эмоции и желания не нужны, что высовываться плохо, высказывать свое мнение — еще хуже, потому что другие всегда знают лучше, мои фантазии — это что-то дикое и неуместное, а лучшие решения всегда принимают взрослые. Когда я была в четвертом классе, мама уже вовсю твердила, что мне надо стать серьезней, думать о будущем и учиться, а не воображать, к примеру, что у нас под полом подземное царство и разговаривать с его предполагаемыми жителями. Папа в этом плане мягче, он хотя бы говорил маме, что для ребенка нормально фантазировать и мне нужно отдыхать и играть. Подсадил на компьютерные игры… ну, не подсадил, но показал, что они вообще существуют, дал несколько хороших. Мы с ним до сих пор порой вместе играем… Но он тоже периодически говорит, что надо думать о будущем, о том, как его обеспечить, и так далее. И никто из них никогда не спрашивал, каким я сама вижу свое будущее. Только советовали профессии и говорили, как мне было бы лучше. Всю жизнь я старалась верить, что это правильно, что они лучше знают, что вообще взрослые лучше знают, как мне жить и какой быть. И почти поверила. А потом… потом узнала о твоем мире. Увидела, как живешь ты. Эту внутреннюю свободу… Захотела жить так же. Но не могу. Не получается. Я боюсь осуждения. Черт побери, ты не представляешь, насколько я зависима от чужого мнения! Я просто безвольный человек, который ничего не может сделать без одобрения других, даже если понимает, что в ином случае ему было бы лучше! Это чертово общественное мнение… оно как клетка. Для меня, для всех людей… Это оно ничего не дает нам сделать, — теряя нить собственных рассуждений, прошептала Лита. — Это из-за него мы внутренне заперты. Черт, как же тебе повезло, что ты не человек… Литу снова начало немного трясти — от злости на себя, на родителей, на весь свой мир, от вновь подступающих слез, от запоздалого стыда, что выложила Ичике все те мысли, что копились внутри нее уже довольно давно. Черт знает, как он это воспримет и поймет ли вообще… Лита сидела, прижимая ноги к туловищу и вжав еще сильнее подбородок в колени, и чувствовала, однако, как вместе со стыдом и злостью внутри нее поднимается облегчение и радость от того, что кто-то наконец узнал о ее мыслях. Ичика молчал, хмурясь и сверля взглядом белую траву. На его лице читалась напряженность и усиленная работа мысли: он явно тщательно обдумывал все, что услышал от Литы. То и дело посматривая на него, девушка, замерев, ждала вердикта. К каким выводам он придет? А что, если скажет, что все это ерунда, отмахнется, решит, что ее переживания ничего не стоят, как решили когда-то родители? А может, он вообще не поймет эти чуждые ему чувства? Наконец Ичика вздохнул и тихо произнес, продолжая смотреть вниз: — Это как очень тяжелая и мрачная игра. Ты проходишь ее, с трудом преодолеваешь испытания, много переживаешь, грустишь, злишься. То, что ты описала, очень похоже на такую игру. Только игры всегда заканчиваются, и мы всегда можем начать играть в другую. А вы — нет. У вас только одна игра. — Это жизнь, — ответила Лита. — Люди называют этой реальной жизнью. — И все же я не могу понять, — с тоской признался Ичика. — Прости за это. Не понимаю, что такое это общественное мнение и почему оно настолько сильно, что отнимает у людей внутреннюю свободу. Наверное, это слишком чуждо для меня. Но… похоже, для людей оно важно. Для тебя важно. — Важно, — тихо откликнулась Лита. — К сожалению. Я бы хотела, чтобы оно не было важным… — Я еще подумал об одной вещи… — помедлив, произнес Ичика. — О человеческих чувствах. Они ведь так сильны… какой же силы тогда твоя печаль? — В любом случае сильнее, чем у игрока, — с тяжелым вздохом ответила Лита. — Тоже к сожалению. — Сложно быть человеком, — некоторое время посидев с задумчивым лицом, сказал Ичика. — В вашем мире так много странного, непонятного и грустного. И ваша грусть очень сильна. — Уже не так завидуешь людям? — Не знаю. Мысли об этом у меня вызывают очень смешанные чувства. Никогда подобного не испытывал, — со смешком признался Ичика. — Причем когда мы не говорим о людях, эти чувства уходят, но как только начинаем, они снова возвращаются. Они… разные. Сочувствие, непонимание, недоумение и много других. Но знаешь… я по-прежнему восхищаюсь вами. — Да чем тут восхищаться?! — изумленно-раздраженно выкрикнула Лита. Как он не может понять?! Почему он по-прежнему думает, что быть человеком лучше?! — Попробую объяснить. Понимаешь… — Ичика запнулся и некоторое время смущенно крутил в пальцах сорванную травинку, — когда мы встретились, ты была… не такой, как сейчас. Более… холодной, наверное. Сдержанной. Закрытой. А потом мы начали играть с тобой, общаться, дружить… и ты стала другой. Более непосредственной, открытой, наверное, даже более доверчивой. Это, наверное, то изменение характера, о котором ты как-то рассказывала — человек из одного становится другим. Вот этим я восхищаюсь, тем, что вы можете жить в своем мире и в Золсере, и этим. Вы меняетесь. Вы можете осознать, что то, что вы считали правильным, неправильное, понять свои ошибки. Мы не можем, наш характер и мнение всегда одинаковы. Вот ты все время пытаешься убедить меня, что лучше быть игроком, чем человеком, а я не верю и все равно продолжаю думать, что наоборот. Может, я ошибаюсь, но не осознаю этого. И никогда не осознаю. Даже сейчас, говоря это, я не верю, что ошибаюсь. Лита не нашлась, что ответить. Ей хотелось возразить, хотелось показать, что Ичика неправ, что все плюсы, что он находит в бытии человеком, незначительны и не стоят плюсов бытия игроком. Хотела… и не могла. Она попросту не находила аргументов. Но не может же быть, чтобы Ичика был прав! Он просто не до конца представляет мир людей! Или же... Опять молчание. Однако, в отличие от предыдущего, недолго продлившееся. — Ты несчастлива, Лита? — внезапно робко спросил Ичика, взглянув на подругу с тоской и сочувствием во взгляде. Лита помедлила с ответом, пытаясь понять, каким будет правильным ответ на этот вопрос. Она долго считала себя счастливой: у нее были родители, беспокоящиеся о ее будущем, отличные отметки, ставящие ее в пример учителя и книги с компьютерными играми по вечерам после сделанных уроков. А теперь… Что ж, по крайней мере, теперь она знает, что такое настоящее счастье. — Я счастлива только в Золсере. И с тобой, — ответила Лита. Своего рода фантастическое приключение, начатое перемещателем. Чудесный мир, дарующий ощущение полной свободы и множество путей — и пусть они были лишь путями к играм. Друг, который не осуждал ничто в ней, не пытался изменить, не навязывал что-либо, а просто играл с ней в этом мире и старался понять и принять все, что ни узнавал о ней. Другая реальность — совсем не в прямом смысле, — абсолютно противоположная тому, что знала раньше Лита. И несравнимо лучше. — Золсер и я… мы делаем тебя счастливой? — изумленно переспросил Ичика. — Да. — Лита улыбнулась. Тяжесть, поселившаяся было внутри, отступала. — Здорово… — прошептал Ичика, нерешительно улыбнувшись в ответ. В его глазах светилась робкая, пока еще не окрепшая радость. И снова они молчали, и в воздухе снова носилась лишь нежная мелодия шодини. Но на этот раз молчание было не гнетущим. Ичика, несколько смущенно улыбаясь, смотрел куда-то мимо Литы, Литу же охватило внезапное ощущение покоя и защищенности. Этот мир… когда она успела так привязаться к нему, что теперь чувствует себя здесь почти как дома? А Ичика… девушка впервые задумалась о том, что было бы здорово иметь, скажем, брата, похожего на него. Хотелось бы ей родиться игроком… — Идем, — вдруг сказал Ичика, резко поднимаясь. Вырванная из своих мыслей Лита недоуменно взглянула на него. О чем это он? — Хочу показать тебе кое-что. — Парень лукаво взглянул на нее и протянул руку. — Надеюсь, то место поднимет тебе настроение. — Что за место? — удивленно спросила Лита, взяв, однако, Ичику за руку. — Одна игра. — Ичика усмехнулся. — Недавно нашел ее. Довольно простая, но затягивающая. Хочешь ее увидеть? Тяжелые мысли, страхи… ну их к черту. — Хочу, — улыбнулась Лита. Ичика просиял. — Тогда идем! — радостно произнес он и щелкнул пальцами. Повинуясь ему, вокруг них вспыхнуло множество золотистых светящихся огоньков — проекции мирков Золсера, его своеобразная карта. «Да… идем», — подумала Лита, наблюдая, как рука Ичики тянется к одному из огоньков. Девушка вспомнила о его недавних рассуждениях. Значит, она изменилась? И благодаря этому осознала, что до этого жила неправильно? Возможно, когда-нибудь она изменится настолько, что сможет покинуть свой мир навсегда и уйти в Золсер. Люди меняются и могут осознавать свои ошибки, в отличие от игроков… может, быть человеком не так уж и плохо?