Битва Солнц. Рождение Сверхновой

Иногда, чтобы случилось что-то хорошее, нужно пережить что-то плохое. Я уже не один раз убеждалась в этой аксиоме, пережив два года Битвы Солнц, потеряв множество близких мне людей, но получив свое маленькое счастье с Китом, как награду за пережитое горе. Вот и сегодня, столкнувшись с опасностью в лице Юза, я получаю награду в виде того, что Кит перебирается ко мне жить. Вообще-то это не совсем по правилам района, ведь мы еще не женаты, но сплошь и рядом все благополучно нарушают это правило. Сперва Кит хотел забрать меня в их с Филом квартиру, но я отказалась бросать Николь одну. Учитывая наших «стражей порядка», ей нельзя оставаться в одиночестве. Ее любовь к краткосрочным романами еще не означает, что можно смело оставлять ее наедине с таким, как Юз. Да, мы будем жить с Николь, одновременно давая Филу возможность начать налаживать собственную личную жизнь. Парню все ещё не удается влюбиться, а между тем крайний срок вступления в брак наступает через пять месяцев. — Раз я и так уже живу с тобой, может отметим это в книге регистраций? — Кит задумчиво смотрит в окно, хотя за ним сейчас кромешная тьма. Я наблюдаю за его отражением, сидя на кровати. Кит предлагает пожениться сейчас… Тот месяц, который у меня оставался, тает на глазах. Я не готова, хоть и хочу этого. — Давай сперва дождемся, пока Юз уедет за забор? — предлагаю я, обнимая подушку. Кит оглядывается на меня. — Да, ты права, — кивает он. — Пусть ублюдок уедет, и мы сразу же сделаем это. Не хочу, чтобы эта мразь имела шанс все испортить. Внутри меня все заметно расслабляется. Я не могу объяснить, почему меня так пугает брак, которого я очень хочу. Я просто чувствую, что еще не время. Но совсем скоро, да, совсем скоро все изменится. Ох, как же вредно порой мечтать! Я убеждаюсь в этом через четыре дня после того, как Кит переезжает ко мне. Суббота. Кит с самого утра отправился на старую квартиру, чтобы забрать еще кое-какие вещи, а мы с Николь остались на хозяйстве. Сегодня у соседки не назначено ни одного свидания, она, по ее собственным словам, «вольна как ветер», и мы, освобожденные от мужской компании, занимаемся обычным женским делом — лепим пельмени. Вчера мы получили мясной паёк, и пельмени — лучшее, что мы смогли придумать. Немного странно, но с тех пор, как Кит разбавил наше женское общество, мы с Николь даже сблизились немного. Соседке Кит нравится, говорит — мне с ним повезло. Да, я тоже так считаю, Кит — это продолжение меня, мое отражение, он — это я, но только мужчина. — В общем, так я и осталась совсем одна, — Николь с остервенением принимается месить тесто. Только что она рассказала мне о своей жизни. О том, как будучи пятнадцатилетней девчонкой она влюбилась в восемнадцатилетнего парня, как ради него оставила отчий дом, как они жили в любви и гармонии три года, как он погиб при обвале шахты два года назад, как она оказалась бесплодна и как Общество решило ее утилизировать, пока она не предложила им в альтернативу свое тело. Это очень печальная история, но Николь не плачет, рассказвывая ее, она гневается. Теперь я понимаю, почему она все время пьет, она пытается забыться, стать хоть капельку более счастливой. Если я не смогу дать Обществу детей, меня тоже захотят уничтожить? Так они поступают обычно? Мной овладевает гнев, я ненавижу наши правила, ненавижу наши рамки, законы, ненавижу пренебрежение, глумление, унижение. Ненавижу Правых, ненавижу фараонов, ненавижу Общество! — Ты не одна, — я улыбаюсь соседке и кладу руку ей на плечо. — У тебя есть мы. Николь вздыхает. Она не смотрит на меня, только перед собой. — Вы со мной от силы на месяца четыре, — отвечает она. — Потом Кит сделает тебе предложение и вы переедете… Она даже ближе к истине, чем думает.  — Кит уже сделал мне предложение, — признаюсь я. — Два месяца назад. — О… — только и говорит Николь. Она понимает, что у нее нет даже этих четырех месяцев. Хочется успокоить ее, заверить, что все будет хорошо, только мы обе прекрасно понимаем, что наша разлука неизбежна. Раньше я не думала о своем переезде в таком ключе, но сейчас я понимаю, что не могу оставить Николь. Не после того, что она пережила. — Ты ведь можешь жить с нами, — неуверенно начинаю я. — Мы же уживаемся сейчас, верно? Что изменится после свадьбы? Николь пожимает плечами. — У вас будет семья, дети, а я вам никто, чужая… Она берет скалку. — Ты семь месяцев заботилась обо мне, — напоминаю я. — Покупала продукты в дом, помогала советом. Неужели ты думаешь, что правда после всего этого осталась мне чужой?! Николь лишь пожимает плечами. — Это не так, — продолжаю я. — Ты не чужая, ты наш друг. — Отрадно, если так, — отзывается она. — И все же я нисколько не обижусь, если вы переедете. Правда. Я не знаю, что сказать. Я не могу обещать того, в чем пока не уверена. Я даже не спросила мнения Кита, а вдруг он ждет не дождется убраться отсюда? Пока я вожусь с начинкой, Николь вырезает одинаковые кружки, из которых мы сейчас будем лепить пельмени. Вот только не будем, так как в дверь случат. Снова я ощущаю волнение… Четыре дня прошло с тех пор, как приходил Юз. Неужели он нашел повод вернуться? Я, видимо, бледнею от страха, потому что Николь решает взять дело в свои руки: отряхивает ладони от муки и идет к дверям. — Кто? — Проверка! Голос… Этот голос мне знаком! Это голос моего друга! Я бросаю возиться с фаршем и бегу к дверям, Николь уже открыла их. Да… Это он… Человек, которому я научилась доверять однажды. Человек, которого я знала и которого никогда не забывала. Хочется броситься ему в объятья, радостно улыбнуться или хотя бы по-дружески поздороваться. Но я не могу, потому что не знаю, имею ли я на это право до сих пор. Быть может наше прошлое осталось в прошлом, мы теперь чужие, по разные стороны баррикад? Взгляд фараона суров, холодные голубые глаза фокусируются на мне. — Я хотел бы осмотреть твою спальню — он тычет в меня пальцем, словно я преступница. Словно он меня не знает. — Сюда, — затравленно говорю я, и веду фараона налево, к своим дверям. Ноги ватные, мне очень страшно, что на одного близкого человека в моей жизни стало меньше. Но я зря беспокоюсь — как только двери закрываются, надежные руки крепко обнимают меня. — Здравствуй, — шепчет Трой, выражение его лица такое, словно он сейчас расплачется. Я девушка, мне слёзы сдерживать не обязательно. — Трой… Ты здесь… А Марта? Ева? — Так, — Трой хватает меня за плечи и разворачивает лицом к себе. — На разговоры времени нет. Я здесь, чтобы сказать тебе несколько важных вещей. Слушай внимательно, поняла? Я киваю, хотя пока ничего понять не могу. — В Юнкрое вспыхнуло пламя революции, люди бунтуют против Битвы Солнц, люди бунтуют против принудительных браков, против ущемления прав. Тюрьмы переполнены, на улицах стрельба. Пока что правительство держит все под относительным контролем, но… Рэд, они винят вас, Солнц, в том, что случилось. Все началось с твоей подруги Риты, а в прошлом году эта девушка, покончившая собой, твой парень, убивший ради тебя своего друга, ваше взаимное решение спасти из изгнания парня, а не себя. Все эти поступки, все эти беды, родили в людях жажду перемен. В массы просочилась информация о сорванной Инициации. Провокаторами зовут вас с Китом. Его слова звучат откуда-то издалека, до меня долетают лишь обрывки фраз, но и этого моему мозгу достаточно, чтобы сложить общую картину — мы зачинщики революции, нас нужно наказать. — Вам несомненно устроют несчастный случай. Всем вам. Чтобы раз и навсегда убрать со своего пути. — Слова Троя лишь подтверждают мои мысли. — И что нам делать? — только и спрашиваю я. — Для этого я здесь. Доверься. Я вытащу вас. Вас всех. — Вытащишь? Куда? Нас везде найдут! Трой хитро улыбается. — Не везде. Кивок в сторону окна. Но за ним ведь ничего, тремя этажами ниже лишь земля да пустырь. И забор. Забор! — За забор?! — чуть более громко, чем следовало, вскрикиваю я. — Тише, — Трой опасливо оглядывается на дверь. — Да, за забор. Лучше туда, чем никуда. Я гарантирую вам безопасное проникновение на ту территорию, вы попробуете начать там новую жизнь. Где-нибудь в лесу или дальше, в забытых городах. — А наши родные? Бежать я не стану, прежде, чем не удостоверюсь, что с мамой и Джейкобом все в порядке. Что семья Кита, Диана с Люком, близнецы, в порядке. — Их мы не забыли, — успокаивает меня Трой. — Правительству они не нужны, а от революции их скроет Дэдди. Твою семью, семью твоего парня, его сестры, мою, семьи других Солнц. Не бойся, у старика есть еще порох в пороховницах. Да, Дэдди никогда не подведет. — Но скажи, что мне делать сейчас? Мне совсем не важно, что я буду делать за забором, попаду туда — сориентируюсь. Но что мне делать в данное время? — Живи как есть. В нужный час я приду, — Трой обнимает меня. — Моя соседка, — вспоминаю я. — Я не оставлю ее. Трой качает головой. — Я не смогу устроить побег всему району. И так придется вытаскивать более тридцати человек, да среди них двухмесячного ребенка! Должно быть Трой говорит о Миле, дочке Зига. Ей за забором не выжить. Это сумасшествие! — Зиг хромой, ребенок неокрепший. Спрячь их, сможешь? До конца революции? Трой кусает губы. — Ладно, я спрячу их, есть местечко. Хорошо, кажется все моменты уладили. — Датчики! — от возбуждения меня прямо-таки подбрасывает на месте. — У нас всех датчики слежения. — Я в курсе, Рэд, — мягко успокаивает меня Трой. — Мы предусмотрели все. — Ладно. Видимо, это только я забыла, что под моей кожей живет маленький инородный предмет, ведь все остальные вокруг меня помнят об этом прекрасно. — Мне пора, — Трой подбирается, словно он был при исполнении, а не беседовал со старой знакомой. — Жди сигнала. Соседке пока ничего не говори, мало ли. Я киваю. Я знаю Николь только немногим больше полугода, как я могу быть уверена, что она не раскроет наш секрет кому-то из своих компаньонов? — Береги себя, — напутствую я старого товарища, и Трой уходит. — Что он хотел от тебя? — обеспокоенно интересуется Николь в тот же час, как за Троем закрывается дверь. — Я знала его прежде, — говорю я, устало сползая на пол. — Просил не лезть на рожон к новой смене, а то ведь он меня знает… Мне не хочется врать, но пока что я должна молчать. Да, со своими желаниями нужно быть поосторожнее. Мы мечтали, чтобы Юз убрался отсюда. Судя по тому, что прибыла новая смена, Юз убрался. Но стало только труднее.