Битва Солнц. Рождение Сверхновой

Март остается позади, а за ним так же быстро исчезает апрель. Мы с Китом могли бы уже быть женаты, если бы не постоянное ожидание побега. Когда появился Трой, я решила, что побег случится со дня на день, но пока мы живем как жили. На нас не было покушений. Возможно правительство решило оставить нас в покое? Мы и так наказаны, под прицелом дронов двадцать четыре часа в сутки. На окне в нашей спальне теперь висит тяжелая штора, но и с ней я не чувствую себя спокойно. Меня не отпускает ощущение, что за мной следят. Это паранойя, я уже сотню раз проверила каждый сантиметр спальни, но не нашла ни камеры, ни просушивающего устройства. У нас нет связи с Юнкроем, и я не знаю, продолжается ли революция. Может быть сопротивление подавлено и жизнь вернулась в прежнее русло? Тогда это бы значило, что все восстания не имели смысла, что смерти и принудительные браки как были в нашей жизни, так и будут впредь. Это печально. Я все же надеюсь, что восстание принесет свои плоды. Верю в это… Диана За окном раздаётся одинокий выстрел. Всего один, но он значит многое. Кто-то умер. Барри начинает плакать. Еще немного и он разбудит свою сестру. Я беру сына на руки и подхожу к окну, с нашего двенадцатого этажа виден весь город. Сейчас темная ночь, но в столице светло как днем из-за всех этих ярких вывесок и фонарей. Никак не могу к этому привыкнуть. Вообще-то мы с Люком не были особо в восторге от идеи Дэдди устроить нас на работу в самом сердце Общества, на работу у наших главных врагов — правительства. Но Дэдди сказал, что только так мы можем оставаться в стороне от восстания, стрельбы и смертей. Два месяца назад это не казалось необходимым, но сейчас я вижу преимущество жизни в столице. Здесь очень мало повстанцев, а на высоте двенадцатого этажа и вовсе создается ощущение полной изоляции. Дэдди молодец, он просчитал все наперед, вытащил нас из самого центра восстания, обезопасил наше существование. Да, Люк теперь вынужден заниматься ремонтом в доме сената, ему это не совсем нравится, но жизни наших детей важнее гордости. Я это понимаю, Люк это понимает, и мы живем. Живем, как получается. Не хуже остальных. С нами по соседству устроилась семья Левингтон, их Дэдди тоже привез в столицу. Женщина за сорок и маленький мальчик. Это семья Кэтрин, девушки моего брата. Мы будущие родственники в какой-то мере, но миссис Левингтон пытается обходить нас стороной. Она — Правая. Правая не по рождению, а потому что Китти выиграла Битву Солнц около двух лет назад. Миссис Левингтон не ведет себя заносчиво, как Правая, но и на контакт идет не охотно. Она считает моего брата Кита виноватым в том, что Кэтрин ввязалась в Битву Солнц во второй раз и проиграла. Собственно, так оно и есть, я думаю, но это решение Кэт, Кит виноват лишь в том, что любит её. Но не думаю, что любовь — это плохо. Я пыталась найти точки соприкосновения с миссис Левингтон на протяжении первых трёх недель, ведь мы соседи, как-никак. Не получилось, я прекратила делать попытки, но с мальчиком, Джейкобом, я общаюсь иногда, когда его матери нет дома. Он приходит к нам в гости и я помогаю ему делать уроки. Джейкоб хороший мальчик, вежливый и скромный. Общество не успело слепить из него истинного Правого. — Почему вы не спите? — Люк поднимается в постели на локтях, вид у него встревоженный. — Убили кого-то, — тихо объясняю я. — Так не нас же, — Люк кивает на подушку. — Ложись и спи спокойно, детям нужна здоровая и бодрая мать. Я не во всем согласна с мужем, чужая смерть, пусть даже и не наша, это очень страшно и грустно, я не могу просто так отмахнуться от этого выстрела, словно его и не было. — То что мы делаем не правильно, — я прижимаюсь губами к мягким волосикам своего сыночка. Защитить его, защитить их обоих — главный приоритет для нас. Но мне больно от бездействия, больно от того, что люди на улицах умирают за нас, за наше будущее, а мы просто остаемся в стороне. — Делаем что? — голос Люка наполнен раздражением. — Диана, ты бредишь. Ложись спать, время позднее. Я тихо плачу, ничего не отвечая. Как я могу объяснить Люку тех чувств, что не понимаю сама? Общество убило Барри, брата моего мужа и моего друга. Общество обрекло моего брата на изгнание. Общество сгубило сотни жизней и губит их день за днем. Я ненавижу себя за слабость и трусость. Я ненавижу себя за то, что в первую очередь забочусь о собственной жизни. Я никогда не допущу, чтобы Люк отправился воевать, я никогда не позволю ему рисковать собой, несмотря на то, что всем сердцем хочу помочь повстанцам. Я лицемерка, таких сотни. Я лишь одна из многих, и это нормально. Переживать о своей семье нормально. Но отчего же так гадко? Я не смогу ответить Люку, ведь я и сама не знаю ответ. Я возвращаюсь в постель, сын засыпает у меня под боком. Люк, вроде бы, успокаивается, потому что сразу же закрывает глаза. Но я не сплю, глотаю слёзы и просто смотрю в темноту, сквозь нее. Ищу глазами район Серых, ищу моего брата, ищу Китти. Живы ли они? Сыты? Счастливы? Никогда я не узнаю этого. Забор навеки отделяет нас друг от друга. Лишь через тридцать-сорок лет я смогу попасть туда, доживать свой век. Будет ли Кит все еще там? А может его дети? Будут ли у Кита дети? Мой палец зажат в нежной ладошке сына, но я все равно ощущаю горечь. Смогу ли я быть счастлива, когда мои такой несовершенный? Смогу ли я жить спокойно, зная что моя дочь может запросто стать жертвой Инициации, а мой сын однажды, возможно, попытает своего счастья на Битве Солнц? Мой брат делал это дважды и оба раза доходил до финала, разве возможно, чтобы везение сопровождало нашу семью так долго? Я уже сейчас оплакиваю возможные судьбы своих детей, каждой клеточкой тела ощущаю боль за те события, которые возможно и не произойдут никогда. Я уже чувствую, как беспокойный сон утягивает меня в свои объятья, как выстрел раздаётся вновь. На этот раз просыпается девочка, я высвобождаюсь из объятий сыночка и подхожу к маленькой деревянной кроватке. Китти не плачет, она храбрее брата, она лишь встревоженно ворочается и тихонько кряхтит. — Давай я ее закачаю, — предлагает сонным голосом Люк. Он редко занимается воспитанием детей, я бы даже сказала — побаивается их; насколько же я уже на пределе, что Люк предлагает мне присмотреть за ребенком? — Тебе рано вставать, — напоминаю я. — Я сама. Я даже рада, что у меня есть повод не ложиться, ведь я боюсь сна. С тех пор, как начались все эти выстрелы… В первый раз, когда я услышала шум вертолета, мне показалось сквозь сон, что взорвалось что-то. Помню, как открыла глаза, уставилась в черный потолок и приготовилась умирать. Я вдруг ощутила такой страх, такую беспомощность перед жесткостью этого мира, что даже и не думала сопротивляться. Я поняла тогда, что если нас захотят взорвать, то взорвут, независимо от того, попытаемся мы сбежать или нет. Я поняла, что все, чего я добьюсь перед смертью — лишь напугаю детей. Ну нет, не нужно бояться неизбежного. Я протянула руки к их кроваткам, взяла их за теплые ладошки и начала тихо молиться. Утром Люк лишь посмеялся над моим страхом, мужчине переживаний женщины не понять. К счастью для нас всех, я быстро привыкла к шуму вертолета и перестала от него просыпаться. Дочка засыпает не сразу, приходится сперва покормить ее. Хорошо хоть, что у меня со всеми этими нервами еще не пропало молоко, детские смеси очень дорогие, нам не по карману, а от коровьего молока у Барри колики. Маленькие пальчики ложатся мне на нос, я пользуюсь случаем и целую крохотную ладошку. Китти пахнет так сладко. Такая невинная, спокойная, она не знает никаких бед и тревог. Как же я хочу, чтобы мои дети имели шанс вырасти в одной лишь любви и радости! Если революция пожнет плоды, у нас будут на это все шансы. Ночь такая длинная. Я слушаю, как воет ветер за окном, как хлопают занавески на сквозняке. В столице нет живых звуков. Нет шума листвы, пения птиц. Столица мертва, не понимаю только, отчего всё стремятся сюда? Мне не нравится жить здесь, это не мое место. Мое место в моём саду, на моей земле, с березой, на которой написано имя моего брата. С шумом волн, разбивающихся о берег, с запахом рыбы и тины, с криками чаек и бранью рыбаков. Я снова плачу, но теперь не из страха или отчаянья, а от невозможности снова быть в дорогих сердцу местах, с дорогими людьми. Всю следующую неделю я мучаюсь бессонницей, выстрелы за окном раздаются все чаще. Революция, кажется, набирает обороты. Не знаю — радоваться этому или нет? Теперь ко всем прочим страхам добавляется волнение за Люка, я не нахожу себе места все то время, пока он на работе. Мы теперь часто ругаемся, даже по мелочам, но я все равно беспокоюсь о нем, что бы он сам на этот счет не думал. Муж зовёт меня истеричкой. Возможно он прав, но мои истерики — это лишь скопившееся внутри меня волнение, я ничего не могу с этим поделать. Просто стоит Люку задержаться хоть на минуту, мой мозг уже рисует самые страшные картины его гибели. Да, Дэдди убрал нас из эпицентра революции, но теперь она охватила весь Юнкрой, бежать больше некуда. Да, мне страшно, я днями не выхожу из дома, соседкий мальчик Джейкоб тоже не ходит в школу. Я вызвалась заниматься с ним историей и письмом, благо его мать согласилась. Рядом с этим мальчуганом я меньше думаю о смерти и войне. Джейкоб любит бывать у нас, друзей в столице у него нет, и он играет с Барри и Китти, строит им башни из кубиков, веселит их радиоуправляемой машинкой. К нам домой перекочевала половина его игрушек, я сперва отнекивалась, но миссис Левингтон попросила, чтобы я не отказывалась от подарков, сказала, что для Джейкоба это важно. Между нашими семьями начинается небольшое потепление, мы даже ходим друг к другу в гости через лестничную клетку. Левые и Правые, квартиры на одном этаже, но очень отличаются друг от друга. У нас одна комната и кухня, холодная вода в кране, у них три комнаты, бойлер и балкон. Миссис Левингтон проявила к нам необычайное внимание и доброту, позволяет купать детей у них в ванной, чтобы не греть все время воду. Я и сама теперь мою голову у них дома. Не часто, пока всего один раз, но уже получила приглашение на следующую неделю. Я так понимаю, миссис Левингтон нужна эта соседская дружба так же, как и мне. Чтобы не сойти с ума, чтобы не бояться, чтобы меньше оставаться один на один со своими мыслями. Вот и сейчас я сижу у соседей на кухне, пью мятный чай и ем печенье, Джейкоб устроил для малышей кинозал, и пока они смотрят мультики, мы с соседкой тихо переговариваемся. — Твой брат… — миссис Левингтон впервые за все время упоминает Кита, поэтому я поднимаю на неё удивленный взгляд. — Он хороший парень. Когда Кэтрин была на игре, я каждый раз со страхом включала телевизор… — голос женщины срывается. — Боялась, что Китти уже нет в живых. А потом видела, как Кит оберегает ее и начинала верить в хорошее… Я понимающе киваю и решаюсь на ответное признание. — Наш друг детства, Барри, погиб на игре самым первым, я знала, что для Кита это станет сильным ударом, но Китти поддержала его своей дружбой. Китти и Рита, они не давали Киту сломаться. Их дружба сделала его сильнее. — А их любовь сделала сильнее ее. Миссис Левингтон говорит, несомненно, о Рэд, своей дочери. — А в какой момент, по-вашему, Китти и Кит полюбили друг друга? — спрашиваю я. Лично мне что-то подобное стало заметно еще перед Праздником, их отношения еще в пансионе балансировали на грани. Но миссис Левингтон видела лишь записи игры, у нее будут совсем иные представления. — Не знаю насчет твоего брата, — отвечает женщина, — но любовь своей дочери к нему я заметила по ее возвращении домой. Да и Кэт не целовала бы кого-попало. — Она целовала Маркуса, — напоминаю я, миссис Левингтон как-то странно фыркает. — Это был лишь фарс, чтобы обменяться информацией. Она говорит неожиданные для меня вещи, Рэд не рассказывала мне нечего подобного. Хотя… Рэд вообще мне мало что рассказывала. — А вы уверены, что это не была любовь или… страсть? — Абсолютно, — бескомпромиссно отрезает женщина. — Маркус Вейл был сыном моей сестры, дорогая. Маркус и Кэт — брат и сестра. Быть того не может! Это настолько важно, что не могло бы оставаться тайной так долго. Или могло? Почему Кэтрин не рассказала нам? Люк не мог простить Рэд за ее непостоянство в отношениях, за ее пренебрежение моим братом. Почему же, зная что это растопит лед, Китти не рассказала нам всю правду? Видимо это было слишком личное и слишком болезненное воспоминание. — Сочувствую вашей утрате, — только и говорю я, миссис Левингтон кивает. — Я не успела узнать племянника поближе, но это был парень, который спас мою дуреху от гибели. Он и твой брат. У Кэтрин были просто отличные ангелы-хранители. А когда Кит убил своего друга, чтобы спасти мою дочь, я поняла, что никогда в жизни не смогу вернуть вам долг за этот храбрый поступок. Я, кажется, начитаю понимать… — Именно поэтому Вы избегали нас поначалу? Кивок головы. — Я была смущена, — объясняет миссис Левингтон. — Кит оказался намного лучшей семьёй для Кэтрин, чем я сама… — Уверена, это не так! — в сердцах вскрикиваю я и хватаю женщину за руку. — Мам, все нормально? — раздаётся голос Джейкоба из гостиной. — Да, милый, все хорошо, — спешит успокоить его мать, а затем обращается ко мне: — Я была очень плохой матерью для Кэт. Я пыталась донести до нее, что рисковать своей жизнью было крайне глупо. Но я выбрала неверный подход — я просто стала ей чужой, я копила обиды, накатывая из них большой снежный ком. Моей дочери нужна была поддержка и она отправилась искать ее у твоего брата, ведь я отказала ей в самом малом — в понимании. А теперь Кэтрин в этом страшном месте и я виновата в этом. Только я. — Но она не одна, — напоминаю я, надеясь хоть как-то ее успокоить, миссис Левингтон качает головой. — Это ничего не меняет. С твоим братом или без, но она так и осталась без моего прощения. Хотя, по сути, именно я виновата перед ней. Я ужасная мать. Женщина всхлипывает и я, чтобы немного отвлечь её, наливаю ей еще чая. — Спасибо, милая, — миссис Левингтон вытирает слёзы и обращает взгляд на узор на чашке. — Я бы хотела, как минимум, дать свое благословение на их брак. Кэтрин должна знать, что мне по нраву ее выбор. Говорят о моем брате, так что я не могу сдержать теплой улыбки. — Уверена, что она знает, — заверяю я соседку. — И многое другое тоже… Рэд знает, что мать любит её, иначе и быть не может. Теперь, когда стена между мной и миссис Левингтон окончательно рушится, я начинаю верить в то, что мы еще даже сможем пережить революцию. Вместе.