Битва Солнц. Рождение Сверхновой

Роль Тифани во всем сегодняшнем фарсе безобразно мала, она просто сидит и держит в руках микрофон, в которой мы должны будем говорить. Вся остальная работа лежит на большом экране, на который спроецировано лицо неизменного ведущего Битвы Солнц, а заодно и родного дяди моей погибшей подруги Риты, Ромулуса Прайма, Романа Яновски. По случаю нашего интервью Прайм, который сейчас находится за сотни миль от нас, вырядился по последней юнкройской моде — во все золотое. Его волосы тоже покрыты золотой крошкой, но взъерошены, как и всегда. — Друзья мои, — начинает Прайм с сотней эмоций на лице разом. — В этом году нас ждёт совершенно особенная Битва Солнц, совершенно необычные препятствия и задания. Будет жарко. Будет опасно. Будет увлекательно. А пока что мы хотели бы подарить участникам этого года, кто бы ими не стал, необыкновенный подарок — слова наставления от тех, кто уже однажды пережил эту Битву. Сегодня я предлагаю вам взглянуть на всех тех ребят, за которых вы переживали, голосовали, болели в прошлом году. А чтобы не тратить время, я предлагаю начать с того, кто покинул Битву Солнц самым первым. Амори Чейз, прошу тебя выйти на сцену и вывести свою даму сердца, если она у тебя есть! Слева по проходу мелькает рыжая голова парня, которого Барри спас два года назад ценой своей жизни. Амори выбыл тогда из-за минимальной суммы очков и это, вероятно, спасло ему жизнь. В том же году Амори женился, но я ни разу за последние девять месяцев не перекинулась и парой фраз с ним, либо с его женой. Джада Чейз высокая мулатка, на голове у нее наплетено около сотни маленьких косичек, изредка разбавленных цветными лентами, а в ушах переливаются многочисленные сережки. Довольно интересная пара, казалось бы Амори и его жена безумно разные, но смотрятся вместе на удивление органично. Возможно все дело в их одежде, выдержанной в одной цветовой гамме, а может в искрящихся от счастья глазах. — О, великолепно! — подаёт голос Прайм. — Есть возлюбленная, интервью несомненно будет очень интересным! Сомневаюсь, что Ромулус в самом деле удивлен. Кристине понадобилось несколько часов, чтобы уточнить, проживает ли моя бабушка по прежнему в районе Серых, Прайм не мог не провести свое предварительное расследование. Все его вздохи-охи не более, чем сценический ход. Тифани помогает звездной паре занять свои места, услужливо подставляет Амори микрофон. Первые три вопроса стандартные: как живете, что пожелаете новичкам, о чем мечтаете. Затем Прайм лезет в личное: просит представить Обществу свою жену, рассказать их историю знакомства, интересуется, не собираются ли супруги в скором времени подарить Обществу нового гражданина. — Мы работаем над этим, — краснея отвечает Амори, а его жена согласно кивает, а звук ее колышущихся сережек напоминает перезвон колокольчиков. — Какое это чудо, видеть двоих влюблённых, чье счастье просто льется через край. Мои аплодисменты, молодцы, ребята. И сейчас весь Юнкрой находится в сладком заблуждении, мол Битва Солнц — это не плохо, она даже проигравшим дала радость и благополучие. Только не все люди такие дураки, как надеется Прайм и его боссы. Революцию не остановит пара подростков, держащихся за руки. Прайм еще несколько минут задаёт свои вопросики, затем дарит чете Чейзов навороченный холодильник. Джада хлопает в ладоши от радости, Амори рассеянно улыбается. — Всего вам самого хорошего, голубки, — провожает их пожелание Ромулуса, а следующим на сцену выходит Зиг. — Слышал, ты женат? — осведомляется Прайм. Слышал. Как, через забор уже доходят слухи? Точно информацию собирал, нечего и гадать. — И где твоя дама сердца? — Дома, — Зиг ерзает в кресле, спина у него восстановилась, но судя по тому, что рассказала мне Эви — его до сих пор мучают жуткие боли. — С нашей дочкой. — Дочка! — оживляется Прайм. — Надо же, какое чудо! Дочка. Кажется, он пробует слово на вкус. Насколько я знаю, у Прайма и самого есть дети, правда я совсем забыла: двое или трое? Впрочем, это неважно. — Последний раз зрители видели тебя летящим с высоты, — продолжает Ромулус. — Но вот ты здесь, живой и здоровый, в чем секрет? — Врачи боролись за меня до последнего, — рассказывает Зиг. Ну вот, теперь Юнкрой будет знать о том, какие у нас умелые врачи, не опустили руки, сделали несколько дорогостоящих операций парню в изгнании, не взяв с него ни одной монетки. Пока что Прайм отлично справляется со своей работой, уже второй человек поет дифирамбы своей новой жизни, забыв упомянуть нечеловеческие условия труда, деспотичное отношение со стороны фараонов и скудный рацион питания. Я знаю почти точно, что и сама не найду повода вклинить эти откровения в свое интервью. А если и вклиню, его непременно вырежут их эфира. Вопросы сыплются один за другим, объектом интервью становятся Том с женой, Урия и Эмбер, Марк, объясняющий, что вывел из игры тридцать человек лишь из добрых побуждений. Ну конечно! А затем мы смотрим очень короткие интервью тех ребят, что ушли из-за махинации Марка. Прошло уже два часа времени и в животе начинает понемногу урчать, к счастью нас обеспечили флягами с водой, так что я пью мелкими глотками, чтобы обмануть свой организм и хоть как-то утолить голод. Боковым зрением я наблюдая за Троем, он стоит на вытяжке возле входных дверей. Его взгляд тревожный и внимательный. Алекс же ведет себя абсолютно спокойно, сидит на одном из стульев, закинув ногу на ногу и демонстрируя свою дорогую обувь. Дэн уже двадцать минут занят протиранием очков; если присмотреться, можно заметить, как у него дрожат руки. — Не знаю как ты, а я уже спать хочу, — Кит зевает, прикрывая рот запястьем. Прошлой ночью мы совсем не спали, говорили о всякой ерунде, хоть думали в это время совсем о других, важных вещах. На сцене появляются Роджер и Эвелин, тут даже Ромулус не стразу соображает, что сказать. Он-то, конечно, все знал наперед, но он всячески пытается изобразить удивление и легкую сконфуженность. — Ох, — вырывается у него почти натурально, а лицо его приобретает скорбный вид. — Тут мне сообщают, что Эвелин и есть та самая Эви, которой писал прощальное письмо Чарли Рок! Это так? Он выжидающе смотрит на семейную пару через большой экран. — Так и есть, — понуро отвечает Роджер. — Чарли спас мне жизнь, а я женился на его невесте. Звучит ужасно, да? — Ты выручил меня, — успокаивает мужа Эвелин. — Джерри, все нормально. От исковерканного имени Роджера передергивает, а Эвелин пожимает плечами и слабо улыбается. Эти двое не любят друг друга, но у них успели сложиться довольно теплые отношения. В конце концов их ведь связало общее горе. Чарли никогда не был мне другом, но и я вспоминаю его «чувак» с грустью и сожалением. Мы с Эвелин никогда не говорили о нем, я боялась бередить ее душевные раны, а она, наверное, не считала меня тем собеседником, кто ее поймет. Смогла бы я найти в себе силы говорить о Ките, если бы вдруг что-то случилось с ним? Прошел бы не один год, прежде чем я смогла бы вспоминать о нем без слёз и истерики. Эви в этом плане очень сильная. Алекс, наверное, сказал ей про письмо, и сейчас она читает его, а голос ее даже не дрожит. На лице холодное равнодушие, хотя я знаю, что оно стоит ей больших усилий. Эви читает письмо до самого последнего слова, а Роджер держит ее за руку. — Спасибо, дорогая, за твою дань памяти, — говорит Прайм, когда Эвелин аккуратно складывает письмо в конверт. Девушка кивает. — Я бы хотел поднести вашей семье подарок, — Ромулус показывает в экран купон, на котором изображена стиральная машина. Очень щедро, особенно с учетом того, что в районе Серых стоит ограничение на потребление воды. Но прочему Юнкрою откуда это знать, стиральная машинка — отличный подарок. Ложь. Все интервью сплошной фарс. Я стараюсь сидеть спокойно, но гнев во мне закипает все сильней. Кит замечает это, как не заметить, но ничего не говорит. Он и сам не очень-то спокоен, недобрая усмешка возникает на его лице ежесекундно. Время беспощадно сокращает расстояние между нами и сценой, по мере того, как наши друзья перемещаются к камерам и отвечают на каверзы Прайма, говоря именно то, что он хочет слышать, я все сильнее ощущаю невозможность сказать хоть слово. Я разрываюсь между желанием высказать все, что я думаю и тем, чтобы просто промолчать, вовсе не давая возможности прессе вырывать мои слова из контекста. — Кит Брукс, победитель прошлого года, двукратный финалист, везунчик, боец и просто симпатяга! — Ромулус не знает, какие еще дифирамбы спеть моему парню. Он приглашает Кита подняться на сцену, не упоминая при этом, что он может взять с собой свою вторую половинку, и все же Кит берёт меня за руку, и я на негнущихся ногах следую за ним, навстречу судьбе. В голове шумит кровь. Мы последние, кто дает интервью. После нашего выступления произойдет то, что должно произойти. Только что? Взрыв? Расстрел? Обвал? Я стараюсь не думать об этом, вести себя естественно, не дружелюбно, но и не затравленно. — Надо же, — «удивляется» Прайм. — Ты и Рэд, вы до сих пор вместе! — Не вижу повода для удивления, — сухо бросает Кит, усаживая меня на мягкий стул с выпуклой спинкой. — Почему я не должен быть с той, кого любил два года? — Теперь почти три, — замечаю я, слабо улыбаясь, Кит сжимает мою ладонь. Его стул придвинут вплотную к моему, мы соприкасаемся плечами и носками ботинок. — Какой чудесный поворот! — восторгается Прайм. — Битва связала два одиноких сердца большим прекрасным чувством! Я знаю, к чему он клонит — лишний раз показать, что Битва Солнц делает доброе дело. Это так, Битва связала нас. Но я не стану этого говорить. — Не правда, — неожиданно отвечает Кит. — Битва не связывает сердца, она отнимает возможность радости и любви. Мы с Кэтрин — исключение. А исключения, как известно, лишь подтверждают правило. Раз уж мы говорим об этом, то давайте вспомним Феникса и Шону, Калеба и Риту, Чарли и Эвелин, Маркуса и Шерил. Вы будете хлопать в ладоши и дальше, либо честно признаете, что Битва Солнц — это кровавое месиво, не оставляющее для участников шансов спать спокойно ночами, не вскакивая с криками, потому что снова видел во сне смерть друга?! Кит говорит так яростно, так эмоционально, так честно. Его слова вырежут скорее всего, но исказившееся от ужаса лицо Прайма того стоит. — Что ж, — Ромулус жует губу, — мне ваша позиция ясна, а теперь скажите мне, что в вашей жизни хорошего? Не может же быть совсем все плохо. Вы два победителя двух лет, вы вместе, насколько я могу судить по колечку, блестящему на пальце у Рэд, вы помолвлены. Давайте, смелее, расскажите нам все! Кит выгибает губы в подобии улыбки. Я знаю это выражение лица, оно говорит о том, что Кит будет говорить не те вещи, которые Прайм хочет услышать. — Да, мы собираемся пожениться, — отвечает Кит. — И совсем не потому, что Общество не оставляет нам выбора. Если перестать думать о голодных детях и стариках, встречающихся на каждом шагу, мы, пожалуй, даже можем почувствовать себя счастливыми. У Прайма вид, будто он сейчас заплачет, а я не могу сдерживать улыбку — Кит довел ведущего до белого каления. Смогу ли я быть столь же честной, как он? Пока что Ромулус обходит меня стороной, говорит исключительно с Китом, вырывает у него несколько слов о мечтах («мечтаю, чтобы Общество увидело свое несовершенство»), о пожеланиях будущим Солнцам («не лезьте в пекло»), о планах на будущее («выжить»). Если вырезать каждое такое выражение, то из интервью останется только «здравствуйте» и «до свидания». Что же пресса покажет Юнкрою? — Мир будущего дарит вам автомобиль! Вау, автомобиль, в месте, которое можно обойти пешком за час! Общество щедро, как и всегда. — Знаете, Прайм, я дарю вам свой подарок, — безразлично пожимает плечами Кит. — Автомобиль здесь — вещь опасная, возьму да и протараню забор случайно, а люди сбегут. Не хочу за это отвечать. Ох мой Кит, не мог даже здесь не упомянуть революционного настроя. Прайм кашляет, делает пару глотков из железной фляги. Не знаю, вода в ней или что покрепче, но Ромулус моментально берёт себя в руки. — Не волнуйся, — мягко говорит он. — Тебя научат управлять машиной, ты даже не успеешь никого задавить. Прайм смеётся над своей глупой шуткой, которая при детальном рассмотрении напоминает мне о том, что мы ничего уже не успеем, так как скоро с нами что-то сделают. Очередная волна паники. Заставляю себя глубоко дышать. — Рэд, тебя тошнит? — «беспокоится» Прайм. — Ты случайно не в интересном положении? Ага, теперь он намекает, что мы женимся «по залету». Сказать бы, что я девственница, да все равно никто не поверит. Да и не их это дело. — Не обязательно быть в «интересном положении», чтобы тошнило от лживых слов и лицемерных улыбок, — с фараонской невозмутимостью отвечаю я. Все же иногда полезно вспоминать, кем я когда-то была. «Включая» фараона, я снова могу стать холодной и язвительно, как и прежде. Невидимый стек практически физически ощущается у меня в руке. С ним, пусть и несуществующим, я чувствую себя способной выдержать любые вопросы. — Здравствуй, Прайм, — как бы невзначай вспоминаю я. — Здравствуй, Рэд, — кивает ведущий, пылу в нем поубавилось, на тонированном лбу выступили капельки пота. Мне нравится такой расклад. Ведущий — загнанный в клетку, что может быть отраднее во всей этой ситуации?! — Итак, Рэд, — Прайм явно отходит от заготовленного сценария. — Что значит лично для тебя жизнь в районе Серых? Интересный вопрос. — Лично для меня это значит, что я поступила правильно. На самом деле сменить Правый строй на изгнание не очень трудно, ты связан правилами и там, и там, но здесь я хоть могу быть честной, потому что наказывать меня нечем. Хуже, в любом случае, быть не может. Может. Нас собираются убить. Может. И все равно, я верю в свои слова. И главное, чтобы весь Юнкрой в них поверил. — О какой честности ты говоришь, Рэд? — уточняет Прайм. — Быть фараоном и не сметь наказать Правого за нарушение только потому, что он Правый. Улыбаться и делать вид, что жизнь прекрасна. Ой, Прайм, вам ли не знать. Вам довелось родиться Левым, ваш путь к вершине состоял из лжи и прогибаний, вы женаты на женщине, которой без зазрения совести изменяете, да только потому что не любите. А не любите, потому что ваш брак был навязан Обществом. Видите, ложь кругом. Мне плевать, что все это вырежут, главное, что Прайм это услышал. Главное, что мои товарищи, сидящие в зале, это услышали. — Ты не похожа на счастливую девушку, — говорит Ромулус. — Я должна плясать лишь оттого, что влюблена? Я бы плясала, не умирай вокруг меня люди от голода и не страдай девушки от насилия. Вы, Прайм, прожженный Правый, вам не понять, вам не увидеть всего этого. Легче всего «ослепнуть» и жить счастливо. Не каждый так может. Не каждый этого хочет. Мир стенает, мы все это слышим. Счастливо жить не выйдет, как не старайся. — О, — Прайм хитро улыбается. — Выйдет. Потому что Общество дарит вам свой специальный приз — свободу. Всем вам! — Ромулус переходит на крик. — Участники последних двух Битв и их возлюбленные поощряются специальным призом и возвращаются в пределы Общества, в Левый строй, с назначенной стипендией, равной годовой зарплате, и предоставлением жилья! Это конец, Прайм нас переиграл. Общество нас переиграло. Я не успеваю даже задуматься о том, правда ли это, потому как в голове роем пролетают совсем другие мысли: Общество освобождает нас из изгнания — значит оно хорошее, значит революция не нужна. Значит бороться не с чем. Правительство выиграло, оно «купило» людей. Я успеваю подумать еще что-то, а потом меня пожирает тьма. Трой Это бред какой-то. Зачем обещать свободу, когда четко отдан приказ выпустить ядовитый газ? Насколько же нужно быть подлыми и лицемерными! И в этом Обществе я живу. И этим людям я служу. Через противогаз дышать трудно, а времени у нас не так-то и много. Фараоны вокруг меня суетятся, вынося тела через черный ход и загружая их в грузовик. Подумать только, правительство пожертвовало даже собственной журналисткой. Я смотрю, как безвольной плетью упала ее рука, и мне жаль девушку. Ее не предупредили, ей не выдали противогаз. Она мертва, как и все. От взгляда на Рэд у меня сжимается сердце. Она такая беззащитная, такая уязвимая сейчас в своей красной курточке и с короткими прямыми волосами. Она не похожа на саму себя. Но в смерти все теряют свои лица. Ее ладошка все ещё в руке Кита, но пальцы с каждой секундой все больше выскальзывают из этой хватки. Я выношу к грузовику какую-то девушку, не запомнил ее имя. Она чья-то подружка или жена. Была. Приказ приведен в исполнение, больше никто ничей. Так просто. Немного газа и пять десятков человек как не бывало. Мое сердце обливается кровью, когда я кладу девушку на кучу из таких же безжизненных тел. Кто-то хлопает меня по плечу. Алекс. Он тоже в маске, как и я. Он принес Майю. Алекс кивает мне, веля возвращаться в кинотеатр, что я и делаю, правда очень нехотя. Я боюсь видеть то, что там творится. Боюсь нести ответ за жизни всех этих людей. Но я иду, потому что мне отдан приказ. Ее уже нет на месте, кто-то забрал Рэд, я и еще один фараон берем ее парня. Экран все ещё горит, Прайм, стиснув зубы, наблюдает за нашей работой. Продажная скотина, я ненавижу его всем сердцем, да сделать ничего не могу. Сейчас не могу. Через минут двадцать мы вносим в машину последний труп, теперь я могу снять маску. От чистого воздуха болезненно сжимаются легкие. Я сажусь на боковую скамью. Тела у моих ног. Напротив меня Алекс. Дэн, который сейчас в компании своей жены стоит возле черного входа, едва заметно кивает мне, я вскидываю руку для прощания. Урчит мотор, в воздух выбрасывается клуб черного дыма. Мы едем. До границы минут десять езды, а у нас совсем мало времени. В грузовике, кроме меня и Алекса еще двое парней, они тоже «наши», Алекс об этом позаботился. Мы вчетвером достаем из-под сидений железные кейсы. Замки с щелчком открываются, внутри нас ждут одноразовые шприцы со смесью, природы которой я не могу объяснить. Очень быстро мы начинаем вкалывать смесь всем трупам. Это сложно, так как они навалены друг на дружку. Мы разгребаем их, как можем. — У нас пятнадцать минут, — напоминает Алекс. Я не встречаюсь с ним взглядом, потому как очень занят, но киваю на случай, если он смотрит. Он не смотрит, у него тоже остались еще шприцы, он работает, отодвигая тех, кому сделал укол, в сторону. Времени церемониться нет, но если все пройдет гладко, все эти люди будут жить, а синяки и ушибы — малая плата за это. Я делаю последний укол парню с солнцем на локте, убираю кейс под сидение и сверяюсь с часами. У нас еще семь минут. Всего семь минут, нужно торопиться. — Успеем, — будто читает мои мысли Алекс. — КПП уже близко. Я и правда уже слышу голоса таможенников и взволнованный лай собак. Грузовик вздрагивает в очередной раз и останавливается. — Без паники, — успокаивает нас Алекс. Я делаю вид, что не замечаю, что сам он ужасно нервничает. — Доброго денька! — здоровается с нашим водителем один из патрульных. — Как прошли интервью? — Как по маслу, — смеётся наш водитель. Теперь вот везём «свободных людей» за территорию. Все, как Прайм обещал. От этих слов я ежусь, а со стороны кабины гремит дружный смех. — Что, чудик правда им свободу обещал? — Ага. — Во умора! Снова взрыв смеха, скрип дверей и яркий слепящий свет. — Все живые, на выход! — велит один из солдат. Я рассеянно перебираю ногами, Алекс хлопает меня по плечу. Лишь бы мы не ошиблись, лишь бы укололи всех. Должны были, как иначе, Алекс все проверил. Но я продолжаю бояться все время, пока группа солдат сканирует кузов на предмет сердцебиения и тепла. И о том, и о другом наши чудо-уколы позаботились. Но у нас мало времени, не больше минуты. Ребят нужно начинать откачивать, пока еще возможно. Скорее, скорее! — Чистая работа, — говорит, наконец, один из солдат, пряча сканер за пояс. — Проезжайте. У меня все внутри обрывается, кажется я сейчас упаду. Но нельзя, я нужен всем этим ребятам. — В машину, — велит Алекс, бросая взгляд на часы. Он думает о том же, что и я. Только бы успеть! Машина срывается с места, а мы начинаем процедуру сначала, только теперь даем телам жизнь, а не смерть. Быстро. Быстро! Их слишком много. Где Рэд? Она была в самом верху когда мы начали в прошлый раз, теперь должна быть внизу, под всеми. Я нахожу руку, обтянутую красной кожей, с силой вбиваю шпиц прямо через ткань, жму на поршень. Я не знаю, помогло ли это, но у меня нет времени проверять, я тянусь за новой дозой. Раздаётся первый вздох. Эмбер. Рэд предупреждала о ее беременности, во избежание чего мы аккуратно убрали девушку в сторону от всех. Ей первой сделали укол. Надеюсь, на состоянии плода это никак не сказалось. По крайней мере, Алекс заверил меня, что и это предусмотрено. — Кого еще не кололи? — спрашивает Кеннет, мой друг детства. Он, может, и не разделяет моих революционных взглядов, но решил мне помочь по старой дружбе. Четвертый из нас, Милтон, друг Алекса. — Вон тем двоим точно нет, — Алекс кивает в сторону Блэка и рыжей девушки. Милтон и Кеннет одновременно всаживают в тех двоих шприцы. Я колю Кита. Алекс достает личный тепловой сканер и проверяет всех. — Черт, — ругается он. — Этот не согревается. Мы трое достаем указанного парня из общей кучи. Я не узнаю его, это один из Серых, кто выбыл в самом начале прошлогодней игры. Щуплый, серый от угольной пыли, парень очень слаб. И он не дышит. — Ему делали укол? — выясняет Алекс. — Я делал, — отзывается Милтон. — Совершенно точно. — Тогда еще один! — Но… — Давай! — Алекс начинает делать парню непрямой массаж сердца, а Милтон повторяет укол. — Черт, черт! — Алекс снова и снова ударяет парня по груди. — Проснись, давай. Просыпайся, черт бы тебя! — Ох… — стонет журналистка. — С возвращением, — бурчу я, даже не пытаясь достать ее из-под тела здоровенного парня, бывшего фараона, Мать-его-Брюса. Мои глаза прикованы к бледному парню и к покрывшемуся потом Алексу. — Давай, давай, давай! — кричит Алекс. — Ал, — зовёт Кеннет. — Прошло двадцать пять минут. Парень мёртв. Оставь. — Командовать… — рывок. — Будешь… — рывок. — Своей… женой! — удар. Хрип. Стон. О боже, Алекс только что воскресил мертвеца.