Битва Солнц. Рождение Сверхновой

— Нет, ты шутишь, ты серьезно никогда не бывала на аттракционах? — Я же Левая, помнишь? На такое денег никогда не было, — я растягиваюсь на траве под сенью раскидистого клена. Идет второй день моего путешествия в компании одного лишь Брюса, вместе мы неплохо сработались, вот сегодня утром, например, поймали дикого кролика, так что обед у нас был царский. Кролик с малиновым соусом, блюдо гурманов. Мы ради такого дела даже костер развели, правда на всякий случай развели еще три костра-приманки на некотором расстоянии от себя. Когда кролик был готов, мы оставили то место и перебрались вглубь леса, где спокойно поели и отдохнули. Ближе к вечеру по нашим расчетам мы достигнем Юнкроя, и если ворота открыты, окажемся наконец дома. — Ты год была Правой. — А? О чем ты? — Витаешь в облаках? Я говорю — ты год была Правой. Неужели тогда не было желания испробовать аттракционы? — Брюс следует моему примеру и опускается на траву рядом со мной, нож на всякий случай воткнут в землю рядом с ним. Надеюсь нам не придется им пользоваться. — Не до этого как-то было, — я прикрываю глаза, мысленно переносясь в то время, когда я волей судьбы побывала в роли Правой. В роли человека, который может хоть немного распоряжаться своей судьбой. — Сперва я лечилась, потом училась, потом работала. Пыталась сделать мир лучше. Какие тут могут быть качели? — Кэт, а скажи — какое твое самое светлое воспоминание о жизни в Правом строе? — А тебе это правда интересно? — я поворачиваюсь на бок, чтобы лучше рассмотреть Брюса, понять его эмоции. — Если я спросил, значит мне интересно, — Брюс также поворачивается ко мне лицом. — Ладно, — сдаюсь я. — Пожалуй есть у меня такое воспоминание. И даже не одно. Бровь Брюса выжидающе приподнята. — Лица детишек с улицы, когда я покупала им яблоки и апельсины. — Правда? — Брюс слегка улыбается. — Я тоже так делал. — Ты?! Вот уж ни за что не поверю. — Скорее всего не так часто, как ты, но иногда я делал это. Знаешь, дружить с уличными ребятишками бывает полезно. Они знают, что затевают взрослые, это помогает предупредить заговоры и мятежи. — Ну вот, у меня только появился крохотный проблеск надежды, что ты хороший парень, а ты оказывается подкупал детей, чтобы потом сажать в тюрьму их родителей? Брюс пожимает плечами. — Я хороший парень, веришь ты или нет. Я предан своему делу, своему строю и своей стране. — Даже сейчас? Ты все еще считаешь, что Правый строй имеет место быть? — Правый строй имеет место быть, — резким движением Брюс садится, кладет голову на колени. — Ты не рождена такой, тебе не понять, насколько глубоки убеждения детства. Вспомни, правительство обманывало абсолютно всех, Правых тоже. Правые тоже женились по принуждению. Правые тоже погибали на Битве Солнц. — Вообще-то нет. Все Правые с Битвы Солнц все ещё живы, — напоминаю я. Брюс качает головой. — Не знаю, может быть. Но они рисковали собой не меньше. — А еще у Правых была Инициация, которую они очень «не любили». Просто «не выносили», да? — я тоже сажусь, отворачиваюсь от Брюса и смотрю на море деревьев перед собой. — Инициация — это… — Брюс старается подобрать слова, но он, естественно, не сможет найти оправдания этому мерзкому обычаю. — Инициация — это гнусный ритуал, который не приносит ничего, кроме страданий и рождения бастардов, — подсказываю я. — Инициация — это возможность двоим влюбленным, которые принадлежат к разным строям, один вечер совершенно легально провести вместе. — Ты сам веришь в это?! — я вскакиваю на ноги. — Вы забираете всех, кого можете поймать, насильно тащите в общий зал и… И… — Да понял я, — Брюс фыркает. — Ладно, и такое бывает. Но я не слышал, чтобы потом кто-то жаловался. — Ублюдок, — я выплевываю ругательство и ухожу, даже не удостоверившись, что Брюс идет следом. Мы с Брюсом никогда не придем к соглашению, он всегда будет Правым, я — Левой. В этом-то и беда: даже если Джош запустит видео, Правые не научатся мыслить как Левые. А если и смогут, то очень нескоро. Юнкрой будет заражен ложными представлениями о жизни ещё очень многие годы. — Бешеная, куда летишь? — Брюс догоняет меня и хватает за руку. — Постой. Ну постой же ты… Я иду дальше, не оглядываясь. — Прости. Останавливаюсь. — Прости, ладно? Оглядываюсь. На лице Брюса написано отчаянье. — Научи меня. Расскажи мне, что правда, а что нет. Я просто не знаю, как жить, понимаешь? Из глаз парня начинают течь самые настоящие слёзы. — Помоги мне, пожалуйста. Помоги стать правильным. Убери из моей головы всю ложь, с которой я жил. Пожалуйста. — Я… Постараюсь… Я подхожу к Брюсу и трогаю его за плечо. Я верю в искренность его раскаянья. Я помогу. — Спасибо, — Брюс утыкается подбородком в мой лоб и по моему виску текут его слёзы. Этот разговор ломает что-то в каждом из нас, преграды, которые вечно разделяли нас, падают. Я верю, что это может стать даже началом дружбы. Дружбы, которая однажды уже зародилась между нами в центре обучения фараонов. — Ты знал, что Чен уйдет? — спрашиваю я, когда мы снова начинаем свой путь. — Не имел ни малейшего представления. Я видел, что ему не очень уютно в нашей компании, но Чен не трус, иначе он и играть бы не стал. Он пришел на Битву, чтобы выручить жениха своей сестры, я не думаю, что это признак трусости. — У Чена ничего не вышло, — говорю я. — Его сестре пришлось стать женой другого, ее жених тоже взял в жены незнакомую девушку. — Ее жених женился вполне себе по любви, — с ненавистью делится Брюс. — Нашел здесь себе какую-то фифу, которой совершенно не было совестно разбивать пару. Женщины все одинаковые. — Как по мне, так это пример неверности мужчины, в первую очередь, — замечаю я. — Спорим на доллар, что женщины не умеют долго хранить верность одному мужчине? — У тебя нет доллара, да и спор глупый, — я складываю руки на груди. — Ты мне такого никогда не докажешь. — Бэн, — Брюс загибает палец, — Барри, Маркус, Кит… Ты очень быстро забываешь своих возлюбленных. Если я сейчас поцелую тебя, уверен — ты мне ответишь. Сперва мне хочется ударить его. Больно ударить. Но в следующий миг я понимаю, что он прав, Обществу меня показали именно такой. — Ты ничего не знаешь, — говорю я тихо. — Бэн меня предал, Барри был мне просто хорошим другом, Маркус… Маркус был моим братом… Я говорила об этом только Киту. — Братом? — Брюс в шоке. — Но Вы ведь… В душевой… — Ничего не было, — я отворачиваюсь. Не хочу вспоминать весь этот кошмар. — Маркус мне помогал выжить. Он играл лишь затем, чтобы спасти меня. Я начинаю плакать, потому что этой ране никогда не суждено затянуться. — Так что не говори мне о непостоянстве и неверности. Ты не знаешь, о чем говоришь. — Я не знал, — рассеянно признаётся Брюс. Я киваю, говорить мне не позволяют слёзы. — Так что… Только Кит? Снова киваю. Только Кит. Один Кит. Навсегда. — Так ты не знаешь, почему ушёл Чен? — я ухожу с неприятной мне темы. — Ума не приложу, — пожимает плечами Брюс. — Но надеюсь, что он жив. POV Роджер — Открывай! — голос тюремщика звучит взволнованно, я припадаю к решетке, пытаясь разглядеть коридор. Когда мы ночевали здесь месяц назад, эти камеры казались мне уютными, но уже более двух недель мы пленники, живем на воде и хлебе, а хуже того то, что Эвелин посадили совсем в другую камеру, и все две недели я узнавал о ее состоянии здоровья через десятые руки. Эвелин сидит в камере с Эмбер и Аманитой, так как Эмбер в положении, а Эви и Аманита врачи. Я же нахожусь в камере с Томом и Тифани, журналисткой из Юнкроя. У девчонки все время глаза на мокром месте, то ли боится, то ли скучает о ком-то. Сейчас ни она, ни Том не выказывают ни капли интереса к появлению тюремщика. Но, так как еще не время ужина, я понимаю, что случай особый. И оказываюсь прав. Обзор у меня небольшой, но Стива я узнаю сразу. С ним Марк и Зевс, на руках у них наручники. Поймали все-таки. Парней проводят мимо меня в одну из пустующих камер, в соседних камерах поднимается гул волнения. — Молчать! — велит помощник тюремщика. Гул вмиг затихает, все мы помним, как в первые дни заточения в нас надо и не надо тыкали электрическим прутом. Вообще я не знаю, как долго мы будем здесь сидеть, осуждены мы уже или находимся под следствием, а может мы вообще нелегальные пленники и пробудем здесь до тех пор, пока шум вокруг Юнкроя не утихнет. Я даже потерял счет дням, так что не могу с уверенностью сказать, что сейчас происходит во внешнем мире. Может быть уже началась Битва Солнц. Может новые отчаянные ребята подставляют под удар свою голову. Когда тюремщик уйдет, новоприбывших обо всем расспросят. Потом слухи распространятся по всем камерам. Во всей тюрьме только мы, Солнца, чужаков нет. Наша персональная тюрьма, звучит почетно. Я имел дело с камнями в прошлой жизни. Я строил дома. Я знаю, какой камень обычно слабее остальных. В теории, я смог бы выбраться из камеры. Но я не пытаюсь. Это очень опасно. Да и совсем необдуманно. Пока у нас нет оружия, пока за нами наблюдают через камеры, пока перед нами могут закрыть все двери, не стоит даже и пытаться сбежать. Вот если бы на той стороне, среди персонала, был у нас свой человек… Нет, все это просто бред сумасшедшего, нам никогда не выбраться из этой тюрьмы, нет смысла надеяться на это. Щёлкает замок, тюремщик, что-то насвистывая, уходит. Двери с грохотом закрываются. Минуты три стоит тишина, но потом я различаю тихий шепот. Дело пошло: Стива, Зевса и Марка начинают расспрашивать. Через час я знаю все. О двух неделях скитаний, о дроне, прибывшем из Юнкроя, о неудавшейся затее с видеотрансляцией, об облаве. Кто-то из наших друзей все ещё на свободе и возможно этот Джош, кем бы он ни был, уже помог им вернуться домой. — Только бы у них все получилось, — шепчет Тифани. — Помоги им, Господи! — Хватит уже причитать, — злится Том. — Твоего бога здесь нет. Мы слишком глубоко под землей. Проси уж лучше Дьявола. — Заткнись, Том, — рычу я. — То, что ты атеист, не дает тебе права указывать другим. — И почему же ваш бог все ещё не помог вам? — Том откидывается на подушку, заводит руки за голову. — Прямо в этот момент он помогает, — глаза Тифани так и горят надеждой. — Уверен, что так и есть, — подбадриваю я ее. — Да, вашему богу просто нравится разлучать мужей с их женами. Я знаю, что Том тоскует по жене, но ведь и для меня Эви не пустой звук. Она — моя жизнь. Миг без нее — мучение. Нас свел трагический случай, убивший моего друга и ее жениха, но уже давно тень Чарли не стоит между нами. Мы с Эвелин предназначены друг другу судьбой, не иначе. Все, что я делал, все, как я жил, вело к ней. Это не может так просто кончиться. Рано или поздно мы снова будем вместе. Так что пусть Тифани верит во что пожелает, мне тоже нужен кусочек ее веры. В железные двери снова стучат. — Так, — голос помощника тюремщика эхом разносится по всей тюрьме. — Сейчас ни звука. Если кто-то хоть пикнет или моргнет — расстрел на месте. — Что за ерунда? — бормочет Тифани. Признаюсь мне на ум пришли немного другие слова. Запрещают говорить. Моргать. Как это — не моргать? Вообще? Дверь открывается. — А здесь у нас сидят мятежники, их судьба еще не решена президентом, — рассказывает тюремщик. — Мятежники? — голос смутно знаком мне. Жаль, что с моего места совсем ничего не видно. — Если мятежники, то расстрел для устрашения — лучшее решение, — продолжает знакомый голос. Очень знакомый. До боли знакомый. Но образ говорящего все ещё ускользает от меня. — Четырестаседьмой, вам говорили, что вы безапеляционны? — Говорили и не такое, — отвечает голос. — Говорили, что я жестокий. Кровожадный… — Они правы? Разумеется они правы. Этот парень, кто бы он ни был, хочет всех нас расстрелять. — Правосудие вынужденно быть жестоким порой, — отвечает Четырестаседьмой. Голос, знакомый голос. Кто же ты, кто? — Но эти люди некогда были вашими друзьями, — подсказывает тюремщик. Сомнений нет, это кто-то из наших. Но кто? — Вот как? Я этого не помню. Впрочем, какое это имеет значение? Они мятежники. Мятеж — это серьезное нарушение. — Полностью согласен с вами, Четерестаседьмой. Я передам ваш совет в высший суд. — Вы правильно поступите, — голос нашего бывшего товарища звучит ближе, из крайней камеры его, я думаю, даже можно разглядеть. Нам велели молчать, но не сказали не двигаться. Я готов рискнуть. Подхожу ближе, упираюсь лбом в прутья решетки. Четырестаседьмой стоит к нам спиной. Все что я вижу — лишь то, что он одет в военную форму и что волосы его темные, почти черные. И тут я узнаю его.