Битва Солнц. Рождение Сверхновой

— Рыжая… — голос Кита такой реальный. Нет, мне не хочется просыпаться, иначе он исчезнет. Я перестану слышать этот родной для меня голос, чувствовать прикосновение этих заботливых ласковых рук, ощущать тепло и запах. — Проснись, быстрее! Кит настойчивее трясет меня за плечо. — Давай, идем же! Я разлепляю тяжелые веки. Нехотя. Я так не хочу, чтобы он уходил. Но Кит не уходит, он рядом, улыбается мне своей милой улыбкой. Ямочки на щеках, карие вкрапления в зеленых глазах, татуировка на шее. Это мой Кит, мой во всех деталях. — Как это… Кит?! — Потом объясню! — бросает он, поднимая меня на ноги. — Нужно идти и быстро! — Но ты мертв! — настаиваю я, Кит прижимает ладонь к моей щеке. — Видишь, я теплый, какие-то еще сомнения? Бежим! Рыжая, не стой столбом! Да, это мой Кит. Только он умеет говорить со мной так. Вроде и грубо, но не со зла. Кит жив. Ноги подкашиваются от осознания этого. Кит жив и сейчас здесь со мной. Пытается спасти меня. — Ну давай! — он тянет меня за собой, через бескрайние просторы леса, по кочкам и ухабам, через ручьи, расщелины. Нас преследуют. Я не вижу их, но слышу. Лает собака. Громко, почти рядом. — Беги! — приободряет Кит. Он выпустил мою руку, отстал, чтобы задержать их. — Беги! — голос его все дальше, он бросает меня. Я оборачиваюсь, чтобы найти его глазами и вдруг чьи-то руки хватают меня за плечи, грубо отрывают от земли и бьют по лицу. Собака лает снова. Я просыпаюсь. Кита нет. Конечно же нет. На какой-то короткий миг я позволила себе так считать, а теперь вся горечь правды возвращается в моё сердце. Но скорбеть нет времени, потому что и собака, чей лай я слышала, и руки, хватающие и бьющие меня, вполне реальны. Я попалась. Сегодня утром я довела Брюса и Майю до Уитни, а сама вернулась в лес, нашла укромное местечко и решила подремать. И попалась. Месяц перебежек и недосыпов напрасен, я все же отправлюсь в клетку. Если выживу. Меня больше не бьют, что немного обнадеживает. Их трое. Всего трое. Если бы я вовремя проснулась, как велел мне Кит, я смогла бы сбежать от них или отбиться. Я могу попытаться драться, но собака порвет меня в клочья вне всяких сомнений. Это ротвейлер, а таких псов разводят не только для острастки, а вполне себе для реальных ситуаций. Один щелчок челюстей, и я навсегда стану инвалидом, с них станется. — Набегалась? — спрашивает тот, чьи пальцы впиваются в моё плечо, как клещи. Больно. — Поймали, ведите, чего даром лясы точить, — ворчу я. Главное во всех сложных ситуациях держаться уверенно. Пусть даже шансов у меня нет. — Прикрой рот и шагай, — мне в спину упирается моя же винтовка. — Иду я, иду. Меня то ведут, то волокут пешком до самого Уитни. Дрона с ними нет. Тем более глупо, что я так попалась. Тоже мне, фараон. Я злюсь на себя, на абсурдность ситуации, в которую я попала, и на Кита, который посмел быть живым в моем сне и не оправдал ожиданий. — Сколько еще осталось? — Двое вроде. Хотя может и трое. Я не понимаю, о чем они говорят, но скорее всего о моих товарищах. Двое или трое все ещё бегает где-то в лесу? Я мысленно молю Бога, чтобы уберег моих друзей и открыл для них ворота в Юнкрой. Высокие шпили Уитни все ближе. Холодный чужой город, населенный под завязку. Душные помещения, лишенные света, безвкусная еда, голографические телефоны и прочая чужеродная аппаратура. От мысли обо всем этом, тело пронзает дрожь. Я не боюсь, но мне дико неприятно находиться здесь, в месте, которое я ненавижу. С людьми, которые никогда не смогут понять меня, и которых никогда не смогу оправдать я. У нас не было выбора: Левые, Правые, мы жили так, как могли. Так, как позволяло Общество, но мир, реальный мир вокруг, он вполне мог быть более ласковым, если бы захотел. Более теплым. Более сочувствующим. Мне жаль, что человечество разрушило себя. Мы там, в Юнкрое, отстали от прочего мира на добрых две сотни лет, и я скажу, что эти годы не пошли человечеству на пользу. Крутые технологии, голограммы и подземные города стали лишь красивой оболочкой, внутри которой мертвый мир, полный бесчувственных людей. Меня ведут подобно скоту, толкают вперед дулом автомата. За то лишь, что хотела защитить свой дом? Пока мы не стали отстреливаться, пока мы не стали красть, что мы делали противозаконного и бесчеловечного? Жили? Любили? Хотели мира своей стране? И вот я под конвоем, как какой-то серийный маньяк. — Шевелись, — меня грубо заталкивают в какой-то бункер за пределами города. Снаружи он маленький, но я знаю, что под землей может быть свой городок с кофейнями, больницей и тюрьмой. В бункере темно, только тусклая лампочка где-то под потолком скрипит и качается, ее всколыхнул сквозняк, который мы запустили. Из мебели здесь только железный стол и шкаф, за столом сидит человек в наушниках и что-то строчит в тетрадь ручкой с подсветкой. Должно быть он принимает какие-то сообщения. На нас он не смотрит. В дальней части бункера ступеньки, уводят вниз, туда, откуда льется неясный свет. Меня ведут по лестнице, со мной все ещё трое человек, но собака осталась у входа. Ступени липкие, словно покрытые слоем мазута, при каждом шаге нога со шлепком отклеивается от поверхности. Стены покрыты серой краской, но в некоторых местах она уже облупилась, открыв рваные раны строения, черные и корявые. Стены из железа, очень грубого и наверное очень толстого. Мы спускаемся до последней ступеньки и сворачиваем в правый коридор. Здесь света больше, а стены покрыты вагонкой, уже что-то. Что это за место, я пока не имею ни малейшего понятия. Недоброе место. На пути попадаются люди. Белые халаты, военная форма, эмблема закусочной. Как я и предположила, этот бункер сообщен с остальным Уитни, так что сложно сказать наверняка, как далеко и глубоко под землю меня собираются вести. — Еще одна? — интересуется женщина в белом халате. — Последняя? — Хех, еще нет, но скоро мы их всех найдём. Выкусите! Блэка не так легко будет взять! Уверена, что он точно на воле. «Эти парни дважды выживали на смертельной Битве», — хочется сказать мне. — «Неужели вы думаете, что их будет так легко взять?» Впрочем, остальных же они все-таки взяли… — Ведите ее в лабораторию, — распоряжается женщина. Я иду не столько послушно, сколько по инерции. Признаться, мне даже интересно, что со мной собираются сделать. Какой-то опыт? Отправят на органы? Вполне могут. В лаборатории холодно, как в холодильнике. Тело моментально покрывается мурашками и я дрожу, но не знаю от чего больше — от холода или от страха. Вокруг с важным видом снуют медсестры, мой конвой не уходит. — Хорошо, ведите ее сюда! У меня берут кровь, слюну, проводят рентген и МРТ. Потом бросают под душ и выдают серую бесформенную пижаму. Словно в космос готовят. — Какие у нее были показатели? — спрашивает все та же врач. — Восемьдесят семь и пять, — сверяется с бумагами один из моих надзирателей. — Она в списке лучших. — Хорошо, — говорит врач, а мне почему-то не кажется, что это хорошо. Не хочу быть лучшей в обществе этих людей, чревато. — Ответите ее к Четырестадесятому, — велит врач, меня хватают за руки и с холодным равнодушием затаскивают в какую-то палату. Здесь я к некоторому облегчению обнаруживаю Брюса, он сидит на постели и тупо смотрит в муляжное окно с голографическим изображением тихого пляжа. Когда он замечает меня, глаза его расширяются от удивления, но он ничего не говорит мне, равнодушно отворачивается и принимается листать журнал у себя на коленях. Меня подводят к пустой койке, сажают и прикрепляют к щиколотке какую-то цепь. Она ведёт к основанию постели и служит, вероятно, для того, чтобы я не сбежала. Я смотрю в сторону Брюса, на его ноге такая же штуковина. Мы пленники, которых готовят к чему-то очень нехорошему. — Можете поспать, — обращается ко мне один из конвоиров. — Через несколько часов за вами придут. А потом они уходят, кроме меня и Брюса в палате никого нет. Он все еще не смотрит на меня, спокойно листает журнал, опустив глаза к глянцевым страницам. — Не смотри на меня, — тихо говорит он наконец. — Займись чем-то. Раскомандовался. То мы работаем заодно, выручаем друг друга из беды, то мое присутствие его раздражает. — Сама разберусь, — зло бурчу я и начинаю пробовать звенья цепи на прочность. Сидеть и ждать своей участи я не буду. — Они смотрят, — подаёт голос Брюс. — Но не слышат. Один из них утром жаловался другому, что здесь техника барахлит. Брюс перелистывает страницу в журнале. — Ты как? Вопрос застает меня врасплох, я в отличии от Брюса не ранена, а он спрашивает как Я себя чувствую. — Порядок, — отвечаю я, опуская лицо к цепи. Пускай никто даже не знает, что мы ведем беседу. — Как твое плечо? Брюс издает нечто похожее на смешок. — Прочистили. Ковыряли дольше чем ты. Садисты. Теперь хотят что-то с нами проделать. Говорят, что я по каким-то дурацким тестам оказался лучшим. Я хочу кивнуть, согласиться, но вспоминаю что должна делать вид, что занята замком на щиколотке. — У тебя есть план? — спрашиваю я, хоть знаю, что отсюда не сбежать. — Да, стать их экспериментом, — недовольно отвечает Брюс. — Что бы это не значило. Следующий час мы просто сидим, Брюс смотрит на пляж за окном, я листаю журнал, которым он со мной поделился. На глянцевых страницах несусветные глупости, тонны информации про макияж, парфюмы. В Юнкрое половина людей не пользуется ни тем, ни другим. Еще час мы оба дремлем, но мой сон чуткий, я ловлю каждое движение за дверью. Четырестадесятый, что все это значит? Что за номер, для чего он? На моей рубашке он тоже есть, я Четырестадвенадцатая. Что бы ни означал этот номер, я не хочу его. Не хочу быть подопытным кроликом чужой мне страны. Я хочу бороться за Юнкрой, хочу умереть за свою страну, если потребуется. Но не сдаться здесь. Я просыпаюсь так резко и быстро, что уже в следующий миг нахожусь на ногах, пытаюсь порвать цепь, вывернуться. Я напоминаю себе волка, который лучше отгрызет себе лапу, чем даст себя поймать. Брюс спросонья ничего не понимает, смотрит на меня слегка ошалело, после чего обзывает дурой и поворачивается на бок. Может я и дура, но я хочу верить, что освобождение возможно. Дверь открывается. Я прекращаю бороться с цепью, но вошедшая врач все равно делает мне какой-то укол. В голове моментально становится пусто. Вообще пусто, никаких мыслей. Я даю себя уложить в постель, после чего врач уходит. И я лежу. Перед глазами порхают разноцветные бабочки, летают медленно, я слышу звук их крыльев. Громкий шум, как от вертолета. А потом приходит темнота, но и в ней пляшет множество цветастых линий и кругов. Темнота бесконечна, ее глубина не имеет границ. Я проваливаюсь в бездонный колодец, а впереди сверкает оранжевым голубь с солнцем в лапах. Но вот исчезает и он.