Горгород

      Несколько минут они стоят, не шевелясь. Ваня чувствует, как Марк прижался холодным лбом к его лопаткам, и вглядывается в отражение: «Странно,- подумал он.- Насколько разным может быть секс. Марк ведет себя так, будто я его сокровище. Совсем не то, что отец. Тот трахает грубо и будто стараясь причинить боль. И как все переплетено: утром- он, злой от своей работы, жизни, врывается ко мне в комнату- я еще сплю- срывает одеяло, наспех стягивает боксеры и проталкивает свой член, придавливая меня телом. Я даже не сразу просыпаюсь, а когда все же открываю глаза, то меня прорезает дикая боль, растекающаяся по телу с астрономической скоростью; пытаюсь закричать (хотя, конечно, все в курсе: и горничная, и охрана, и вся прислуга- и никто мне не поможет, но молчать нет сил), но он закрывает мне рот своей большой горячей ладонью. Я чувствую солоноватый привкус на языке, а он все сильней вколачивается в меня. И в какой-то момент что-то меняется, и я ясно чувствую, как кто-то хочет вырваться из меня наружу, внутренний демон, которому все это нравится, и, черт с ним, я выпускаю его. Все мое тело извивается, крики сменились стонами , бедра двигаются на встречу. И я знаю все это, но вижу свое тело со стороны. Это уже не я, это ОН. Просто в какой-то момент так стало проще бороться со всем вокруг.       А теперь- Марк прижимает меня к себе, аккуратно выходит и шепчет тихое «извини» мне на ухо, когда его сперма вытекает из меня. Я не двигаюсь, все еще смотрю в отражение, как он берет салфетки, вытирает меня, целует в плечо и улыбается через зеркало. Я не могу сдержать ответной улыбки, да и не хочу, поворачиваюсь к нему и целую: это нечто более интимное, чем секс. Мои руки в его волосах, его- гладят мою спину где-то внизу. После-одеваемся, идем в прихожую, собираемся и уходим. Нам повезло -или это неважно?- и мы остались не замечены, потому что все уже закрылись по комнатам, а те, кто пришел только набухаться, уже мирно спят в гостиной».       Двое, держась за руки, выходят в ночной Питер. Ну, как ночной. Сейчас ведь белые ночи, так что солнце и не думает скрываться, и они идут мимо разведенных мостов, мимо каналов, мимо лодок, укрытых на ночь, мимо спящих домов, доходят до небольшой квартиры-студии и с удовольствием ныряют в неё, ведь романтика белых ночей заставила их начать целоваться еще около парадной.       «Как странно,- думает Марк,- ведь еще утром я считал себя глубоко несчастным человеком без целей, без эмоций. Меня ничто не радовало: уж слишком много девушек видела эта постель, уж слишком много клеток потеряла эта печень, уж слишком много бессонных ночей с кофе наперевес провел я в этих стенах за печатной машинкой. Да и пошел туда только чтоб Олега не расстраивать, он ведь старался для меня, да и к тому же оставался моим хорошим другом. Кто же знал, что я встречу Ваню, синеглазого Ваню с чеширской улыбкой и кошачьими повадками, кто же знал, что это зеркало в прихожей увидит сегодня не звериную похоть, а нежные поцелуи, изгиб его спины, мои пальцы на позвонках. Теперь у нас было полно времени, и я мог изучать его тело, а Ваня все изгибался по-кошачьи. Я обводил языком контуры чуть ли не каждой татуировки и...»       «Семь утра, а я только возвращаюсь с работы, чтобы быть там к девяти. Единственное, что может помочь-это Ваня. Его кошачье тело, которое выгибается подо мной. Прошу водителя ехать быстрее, ведь в буквальном смысле чувствую, как утекает время.       Забегаю по лестнице на второй этаж, открываю дверь и... его нет. Я обыскал все, ведь раньше он пытался спрятаться. Нигде: ни в ванной, ни в шкафу, ни во всей квартире. -Он не возвращался еще,- осведомила меня горничная, проходя мимо комнаты. -Куда он ушел? -Разве ж он говорит?- произнесла она своим старушечьим голосом.       Я чувствовал, как скулы сжимаются, хмурятся брови, багровеет лицо. Он должен выполнять все мои прихоти. Его нет. Чертов облезлый кот, рано или поздно ты вернешься».