Горгород

      Иду в душ. Слишком много всего произошло, так что следует освежиться. Его руки, улыбка сквозь сон. Мысли о Ване греют и почему-то возбуждают; тянусь к члену- больше неосознанно, чем намерено- и начинаю надрачивать. Его кошачья гибкость, его синие глаза, растрепанные волосы, за которые я притягивал его к себе, оголяя шею, оставляя на ней засосы, татуировки, что бессчетное количество раз целовал . После такой ночи много времени мне не требуется, и я кончаю, пачкая кафель ванной, облокачиваясь спиной на холодную стену. Капли стекают с плеч и смывают с меня все остатки спермы.       Когда голова перестает кружится, выхожу из душа, замотав полотенце на бедрах. Слишком тихо. Квартира пахнет им, вся, насквозь. Но самого Вани будто и след простыл. И, судя по всему, так и есть. На кровати только белые мятые простыни, одежды, что была разбросана от порога и до неё, стало меньше, точнее, осталась только моя; ни на кухне, ни в гостиной.       Я не сразу это осознал, хотя понял сразу: Ваня ушел. Просто взял и ушел, как делают все коты, и сложно винить его за это. А я и не винил: мне было больно, да, невыносимо больно, я хотел прижать его к себе и никогда не отпускать, хотел целовать его острые плечи, оставлять засосы на длинной шее, хотел смотреть на него, пока он спит у меня на коленях, и гладить немного спутанные черные волосы. Но мечты рухнули как карточный домик. Просто взял и ушел. Сколько бы планов ты ни строил, сколько бы надежд ни тешил, нужно быть готовым к тому, что человек однажды выйдет в дверь и уже не вернется, ведь для Вани это, наверняка, просто ночь, возможно, очередная с каким-нибудь Марком, Андреем, Сашей. Дело только в том, что я не был готов.       Я даже не припомню, чтоб мне было так плохо: ни творческий кризис, ни запой, ни переезд в другой город не дались мне так тяжело, как его уход. Позвонить Олегу и спросить номер Вани? Да он вряд ли знает. Сколько у него таких Вань, которых он зовет на квартирники? Сколько таких Оксан, Оль? Он и сам, конечно, не помнит, а уж кого-то конкретного- тем более.       Я даже не припомню, чтоб мне так хотелось выпить. Да и какой смысл сдерживать себя? Знаю, алкоголь не решит моих проблем, не повернет время вспять, не заставит его вернуться, но я все равно хочу нажраться вдрызг и не вижу поводов себя сдерживать.       Сажусь на кровать (почему-то на ту половину, где спал он), и пару минут просто залипаю в окно. И сколько Марков ушло в запой из-за тебя, а, Вань? Чертов полигон. Ты убиваешь каждого или каждого второго? Эта злость закипает где-то внутри, но, в сущности, на что мне злится? Мы не давали друг другу клятв, не обвенчались, не поженились, даже не целовались у разведенных мостов белой ночью. Так что, Марк, поднимай свои кости с кровати, одевайся и иди в бар. Напиваться в полдень- что ж, в лучших традициях Буковски.       Люди уже вывалились на улицу; их было слишком много, настолько, что с трудом понимаешь, как они умещаются в невысокие питерские здания, мимо которых я шел. Шаверма. Кстати, надо перекусить, а то ел последний раз вчера утром. Но кусок в горло не лезет, и я просто прохожу мимо.       Знакомо ли вам чувство, когда вот-вот заплачешь, но слезы так и не льются из глаз? Час. Два. И ничего. И сейчас я испытывал нечто подобное.       В пабе работал знакомый бармен Кирилл, и, увидев меня, он без каких либо разговоров и вопросов поставил передо мной рюмку водки. И сразу же вторую. Я и не собирался ему ничего рассказывать, не из тех людей, что изливают душу барменам, а Кирилл ни о чем и не спрашивал, через пару рюмок сменив водку виски с колой, а я поглощал этот алкоголь. Но легче мне не становилось: чем больше я пил, тем отчетливей становился образ Вани в моей голове. Улыбка. Глаза. Длинные пальцы. К чертям все. Я разом осушил стакан, расплатился и вышел на улицу, сощурившись от резкого яркого света (чертовы белые ночи), и пошел, чуть шатаясь, по улице. Но я не был пьян, почти уверен, что не был, однако образы из моей головы начали проникать в реальность. Сначала улыбка: я увидел её, и как сумасшедший (не «как») понесся в ту сторону. Всего лишь манекен в витрине. Потом тут же, рядом, глаза- лишь отражение моих собственных.       А после- не помню, как это произошло- я чувствую резкую боль в затылке и падаю на асфальт, чудом головой избегаю поребрика, хотя приземление мягким все равно не назвать, чувствую руку, что роются по моих карманам и что-то вытаскивают оттуда, но не могу ничего сделать: перед глазами все плывет. Дальше- слышу, но больше чувствую- удаляющие шаги, отдающие будто молотом по голове, и остаюсь лежать рядом с витриной, приманившей меня чеширской улыбкой.       Открываю глаза. Не знаю, сколько времени прошло, но людей еще нет, значит, по-прежнему ночь. Ощупываю затылок и чувствую застывшую корку крови- по крайней мере, смогу дойти до дома. Поднимаюсь постепенно: сначала отклеиваю волосы от красного застывшего пятна- не такого и большого, если посудить- потом- сажусь и жду, пока перестанет кружиться голова, и только затем поднимаюсь и не совсем уверенной походкой иду к своему дому. Всего пара кварталов.       Сил едва хватает на то, чтобы переставлять ноги, делаю это больше на рефлексах, чем осознанно. Боль разрывает изнутри и давит снаружи. Нашариваю ключи, не сразу понимая, что это радость, нежели очевидная и привычная вещь, открываю дверь и вваливаюсь в квартиру. Но вместо того, чтобы разуться, снять плащ и пойти проспаться, прямо в ботинках шагаю к столу, вставляю лист в печатную машинку и начинаю стучать по клавишам:

«Какие-то шуты на потешном столбе висят...»