О ревности и рефлексиях

      Ваня мрачно пялился в стенку, докуривая, кажется, уже 8 сигарету за последние полчаса. Дым закручивался кольцами и поднимался к потолку, устремляясь к открытой форточке, которая, впрочем, не особо справлялась с проветриванием. От серой никотиновой завесы у Евстигнеева нехило слезились глаза.       «Конечно, блять. Убеждай себя,» – внутренний голос та ещё ехидная сука. Ладно, возможно они слезились и не от сигарет. Возможно, чисто теоретически, причиной были громкие стоны за той самой стеной, с которой Ваня упорно играл в гляделки этой богатой на события ночью.       - Аааах... Мииироон…       Вот же. Блять, у Фёдорова, что, в жопе установлен детектор, позволяющий ему безошибочно снимать исключительно самых голосистых в постели баб?! Стоны становились всё громче, а процесс, судя по звукам, всё более интенсивным. Евстигнеев поморщился, сминая пальцами небрежно скомканное одеяло, и завалился на кровать, пряча голову под подушкой. Для верности он плотно прижал её ладонями к ушам и принялся бурчать про себя какую-то дурацкую мелодию. Только всё это совершенно не помогло ему, когда доселе молчавший Мирон испустил протяжный и хриплый стон. По телу галопом пробежали мурашки.       Ваня откинул подушку в сторону – ему срочно понадобилось сделать пару глотков прокуренного воздуха. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! Фёдоров вновь застонал, и Евстигнеев лихорадочно вцепился зубами в ворот футболки, слепо уставившись в потолок. Перед его глазами (чёрт бы побрал это развитое воображение профессионального фотографа!) рождались картины, от которых в джинсах становилось болезненно тесно. Ужасно хотелось прикоснуться к себе, острое возбуждение становилось практически невыносимым. Ваня поднялся на ноги, вновь схватившись за сигареты, и нервно заходил по комнате, игнорируя весьма выраженный стояк. Нет, он не будет дрочить на Мирона, пока он пялит какую-то очередную дамочку в их общем съёмном жилище! Пока он мерно вдалбливает её стройное тело в кровать, наверняка закидывая голову назад и кусая губы, задыхаясь от нехватки воздуха… По его шее медленно стекают капли пота…       - Сууууукаааа… - Евстигнеев уткнулся горящим лбом в злосчастную стенку и профилактически побился об неё плохо соображающей головой. Во рту пересохло. Руки мелко дрожали от ревности и желания, которое сейчас боролось внутри него с жалкими остатками гордости и здравого смысла. Перевес явно был не на их стороне. Рука скользнула к пряжке ремня, молния поползла вниз, и мгновения спустя ладонь наконец-то накрыла истекающий смазкой член. Блять, только бы не застонать. Только бы не застонать. Ноги подкашивались, в ушах стоял мерный гул, а тонкая футболка моментально пропиталась потом. Ваня двигался всё быстрее, неосознанно попадая в такт скрипам, раздающимся из-за бетонной перегородки. Сердце колотилось как безумное, челюсти ныли от того, как плотно он сжал зубы, стараясь не выпустить наружу ни одного звука. В его мыслях он был там – распластанный на кровати под блядски идеальным телом друга, бесстыдно раздвигающий ноги и подбрасывающий бедра навстречу мощным толчкам:       – Мироон, сука.       Легкий шёпот всё же сорвался с его губ, и, будто услышав его, Фёдоров простонал ещё раз, так громко, что на секунду Ване показалось, что он стоит рядом, и от этого перед глазами буквально взорвались цветные вспышки. Евстигнеев откинул голову, распахивая рот в немом крике, и кончил, бурно пачкая обои физическим доказательством своей слабости.       Вот жеж блядство. Он с минуту стоял, не двигаясь, только жадно втягивая воздух и пытаясь успокоить сладкую дрожь. Когда контроль над телом вернулся, Ваня смачно выматерился про себя, стянул промокшую футболку и стёр следы своего позора, нервно прислушиваясь к тихим разговорам за, боже, в который уже раз чёртовой, стеной. Поруганный предмет одежды был тщательно затолкнут под кровать, на которой потом и растянулся уставший и ненавидящий себя Евстигнеев.       Окей. Ладно, это даже было весьма забавно. Кажется, они с Мироном кончили одновременно, интересно, можно ли это считать новым витком в их отношениях? Парень хмыкнул, взлохмачивая влажные пряди волос – да уж, «отношениях». Самое верное определение его нездоровой влюбленности в лучшего друга, о которой уже догадывались практически все, кроме самого объекта его романтических порывов.       Первым, конечно же, был Порчи. Португалец оказался удивительно проницательным, а главное - понимающим товарищем. Именно к нему Евстигнеев обычно сбегал, когда Мирон устраивал свиданки в их холостяцкой квартире, и там заливал ревность алкоголем под сочувствующие советы не самого опытного в таких делах, но весьма отзывчивого Дарио. Мамай практически ничего не говорил, но и не осуждал. Даже напротив, частенько старался оставить их с Мироном наедине, проявляя несвойственные ему чудеса такта.       Ваня был признателен друзьям за поддержку, однако она не помогала, а наоборот - скорее мешала смириться с безответной влюблённостью, которую он был абсолютно не в состоянии скрыть. Не способствовало этому и их совместное проживание, инициатором которого был Фёдоров, а тюфяк Евстигнеев просто не мог ему отказать. Ежедневное общение с Миром в режиме 24 на 7 усугубляло проблему, раздувая её до размеров титанического пиздеца, но своими руками лишить себя совместных вечерних посиделок и поздних завтраков с сонным и расслабленно домашним другом он не мог. За эти два месяца Евстигнеев изучил все его привычки и забавные особенности и иногда ловил себя на мысли, что скоро будет способен накатать книженцию с громким названием «Жизнь с Гремлином» и осчастливить этим многочисленных фанаток, сходящих от Мира с ума. Только вот хуй им.       Ваня знал, какой кофе любит Фёдоров, как быстро в доме заканчиваются салфетки, на которых в порыве вдохновения Мирон набрасывал пришедшие на ум строки. Он смеялся, когда тот выползал из спальни, протяжно зевая в кулак, и потом клевал носом за кухонным столом, не способный даже поддержать разговор без внушительной порции кофеина. Тепло улыбался, натыкаясь на разбросанные повсюду блокноты и ручки. Задерживал дыхание, когда распаренный и довольный Фёдоров выходил из душа в одном обёрнутом вокруг бёдер полотенце. И влюблялся с каждым днём всё сильнее. Идиот.       И вот апогей. Дожили. Ваня доводит себя до разрядки от одних только стонов своей «Великой Голубой Любви». Евстигнеев мученически закатил глаза, натянул одеяло до ушей, намереваясь наконец поспать и искренне надеясь, что пробуждение настигнет его только после того, как бойкая барышня съебётся из их дома, растворяясь в закате. И желательно навсегда.       Вероятно, вселенную веселило оставлять его просьбы без ответа, потому что когда, еле продрав с утра глаза, Ваня выполз из своего убежища, дама восседала на кухне в одной футболке, абсолютно не смущаясь незнакомого парня.       - Привет. Я Настя.       Брюнетка. Стройная и симпатичная – вполне во вкусе Фёдорова. Ваня сжал челюсти и расплылся в фальшивой улыбке:       - Привет. Иван.       - А ты красавчик… – Девушка томно облизнула губы и закинула ногу на ногу, обозначив явное отсутствие нижнего белья. – Мирон в душе.       Евстигнеев отстранёно кивнул и равнодушно проигнорировал пошлые заигрывания. Блять, Фёдорова что, на шлюх потянуло?       - Какой молчаливый. Люблю серьёзных парней, – Настя встала со стула и, покачивая округлыми бедрами, приблизилась к нему, обдавая тяжелым запахом приторно сладких духов. Девушка потянула руку к банке кофе, стоящей за его спиной, наклоняясь вплотную и задевая его плечо полной упругой грудью. Ваня вздрогнул, и она хрипло рассмеялась:       - Знаешь, – горячее дыхание на шее. Ему даже стало интересно, что же она предпримет дальше. Идиотично нелепая ситуация, – мы могли бы попробовать втроём…       - Тебе пора. – Евстигнеев резко повернул голову на знакомый голос и растерянно застыл. Таким Мирона он ещё не видел. Голубые глаза казались грязно-серыми от неприкрытой злости. На острых скулах играли желваки, он часто дышал и вообще выглядел откровенно страшно. Ваня бездумно шагнул назад, упираясь поясницей в столешницу и мягко отталкивая от себя прилипчивую девушку.       Настя, ни капли не тушуясь, отстранилась и грациозно проскользнула мимо Фёдорова, по пути огладив рукой его напряженные плечи. Но он не удостоил её даже толикой внимания. Также молча пялился на Евстигнеева, уже не знающего куда деться от этого пристального змеиного взгляда.       - Слушай, бро, она сама...       Серьёзно? Мир злится на него из-за этой нимфоманки? Безумие       Мирон ничего не ответил, только прикрыл на миг глаза, будто пытался вернуть себе душевное равновесие, и, коротко кивнув, быстрым шагом покинул кухню.       Так. Ваня на автопилоте ухватил оставленную барышней кружку и одним глотком влил в себя остывший кофе. Переслащённое пойло никак не помогло привести в порядок лихорадочно разбегающиеся мысли.       Хорошо. В принципе, у него был только один не разрешённый вопрос: - Ебать, что творится-то?!