О ревности и рефлексиях

      Ваня как-то быстро и совершенно незаметно для себя привык.       Привык просыпаться в чужой квартире и неспешно завтракать под громогласное урчание котов. Привык коротать вечера в баре, с головой уходя в новый проект по оформлению этого чудного и такого уютного местечка. Привык возвращаться домой вдвоём, вычерчивая на карте ночного города всё новые и новые маршруты. И даже просыпаться в чужих объятиях привык. Привык. Смешное слово. Вроде такое простое и в то же время, отдающее мерзкой неправильностью.       Он провёл в разноцветном вакууме чужой жизни какие-то нелепые две недели, а воспоминания о прошлом уже помутнели и начали отдавать болотной затхлостью. Прошлом, ха. Блять, Евстигнеев, себе-то веришь?       Ваня устал. Ему хотелось простоты и покоя. Чёртов старикашка с фотоаппаратом, ничего не скажешь. Но он правда отчаянно устал. И Якс… С Яксом было тепло. Рудбой не раз думал, что Саша весь какой-то катастрофически идеальный. То есть даже не идеальный, а правильный. Словно пресловутый ангел-хранитель всю жизнь бегал за Ваней с блокнотом и записывал все те вещи, что больше всего привлекают его в людях и, наконец, добежал до небесной канцелярии, размахивая над головой объёмным заказом. На десяти листах и с подписью крупным шрифтом: «Лично в руки. Хранить до прибытия».       Только вот, со всей беготней и бюрократией, этот крылатый олух умудрился проебать тот чудесный момент, когда Евстигнеев по уши втюрился в своего друга.       Всё верно. Так не бывает, по крайней мере, в Ваниной жизни точно. Он уже давно перестал верить в ту самую вечную и взаимную великую любовь. Да, наверное, и не верил никогда. Сначала снисходительно посмеивался над несвоевременно обросшими семьями, друзьями, потом метался по девушкам, размениваясь на отношения различного срока годности. А после… А после появился Мирон, который всё вывернул набекрень, вместе с его так некстати размякшим и ослабевшим сердцем. И что, собственно, теперь?       Илюха с Порчи укатили на родину последнего восстанавливать потрепанные нервы, Мир остался в Питере и иногда оставлял сообщения касательно работы, но больше не звонил. Даже, когда Ваня наведывался в их общую квартиру за вещами, к счастью или сожалению, никогда не был дома. Интересно, как у него это получалось? Евстигнеев иногда с невесёлым смехом думал о том, что на самом деле Фёдоров, заслышав щелчок замка, просто прятался где-то в шкафу или под кроватью. Видение скорчившегося в неудобной позе, рэпера, застывшего в ожидании его ухода, доставляло ему немалое удовольствие.       Ваня скучал. И в первую очередь он скучал по лучшему другу. Они ведь и правда были лучшими друзьями. Даже с Храмовым, который практически был ему братом, фотограф не чувствовал такого абсолютного понимания. Они с Миром чувствовали настроение друг друга на каком-то инстинктивном уровне. Всегда могли найти слова, и даже молчание, одно на двоих. Привыкли к чужим заморочкам и сложностям и оба, такие чертовски разные, как-то немыслимо дополнялись в этой странной дружбе.       А Саша… Саша хороший. Блять, звучало как-то приторно и по-дурацки.Он действительно очень хороший, но другой. С ним всё просто и даже, наверное, предсказуемо. С ним можно расслабиться и плыть по течению, не боясь нарваться на рифы или остаться без навигации. С ним - спокойное море безо всяких чудовищ, распластавшихся на дне в ожидании шторма. Их, наверное, уже можно было назвать парой. По крайне мере, в чужой спальне Ваня засыпал гораздо чаще, чем в своей. Только он никак не мог заставить себя почувствовать что-то большее привязанности и симпатии. Может ещё не время? В смысле любовь с первого взгляда это полная чушь, не так ли?       Память упрямо подкидывает кадр их первой совместной репетиции с Миром, когда Евстигнеев, слегка волнуясь, зашёл на студию и увидел сидящего на диване парня, что-то хаотично строчившего в потрепанную записную книжку. Тот поднял голову, реагируя на звук, поднялся, протягивая руку для приветствия, и хрипло представился. А потом улыбнулся, услышав ответ… И Ваня пропал к чёртовой матери. Забавно, но эта первая улыбка до сих пор хранится в его личной картотеке как самое любимое воспоминание.       Мудак ты. Мудак ты, фотограф. Счастье болтается у него прямо перед носом, хватай скорее, прячь подальше, пока не отобрали, а он…       А он всё скучал по тем вечерам, когда засыпал под чужие стоны, стиснув зубы от ревности, и дожидался утра, когда Мирон снова будет только его. Пусть это никогда и не было правдой. Пусть даже ему так только казалось.       Илья позвонил утром. Ваня как раз продрал глаза после не в меру затянувшейся попойки по случаю наконец-то завершенного оформления бара. В это момент, он как раз разрывался между потребностью доползти до туалета и тошнотой, которая грозила не слишком хорошо сказаться на ковре в случае попытки поднять исступленно ноющую голову. Якса рядом не было и, честно говоря, его изрядно подтопленная алкоголем память даже не могла точно сказать, возвращались ли они вчера домой вдвоём. Задница, кстати, тоже не могла дать ответ на этот немаловажный вопрос.       Звонок был просто оглушающе громким. Евстигнеев с отчаянием застонал и приготовился к длинной жалобной речи о своём неподходящем для бесед состоянии, но осекся, как только услышал напряженный голос друга.       — Вань, привет! Ты не спишь?       — Ну как минимум уже, нет. Ты так соскучился, что решил потратить весь гонорар с тура на звонок из Португалии?       — А с утра твоё чувство юмора ещё более отстойное, чем всегда, чувак.       — Всегда готов пасть в твоих глазах. Что случилось?       — Вань, слушай. — Мамай замялся, и это было немного в новинку, обычно он умел доносить до людей, что именно он от них хочет в самой доступной форме. И каких пиздюлей они огребут, если опять будут пинать хуи. — Мне нужно было решить вопрос по будущим концертам, я написал Миру пару дней назад, но он так и не ответил. Телефон отключен. Ничего такого, но ребята тоже говорят, что давно его не видели и… Он довольно странный в последнее время, сам знаешь. Дарио хотел взять его с нами, но Фёдоров уперся копытами. Как обычно, блять. Короче, я волнуюсь, и мне будет спокойнее, если ты его проведаешь.       — Понял. — В висках неприятно колотило. Ваня буквально чувствовал, как с рассказом друга что-то внутри ноет всё тоскливей и тоскливей. Пресловутое предчувствие, чтоб его. — Стой. А Настя? Они же…       — Она в Лондоне. Над чем-то работает по просьбе отца, и Мир не с ней, это точно. Я, честно говоря, слабо понимаю, что между ними вообще происходит, но сейчас это не важно.       — Я схожу к нам домой и попытаюсь с ним связаться, окей?       — Окей. Держи нас в курсе, мужик.       Сука. Сука-сука-сука-сука. Мир, куда, блять, ты мог пропасть? Что за херню ещё ты мог натворить? Ваня только сейчас пришла в голову мысль, что Мирон остался один. Совсем один. Он не контролировал дела в Букинг-машин, парни уехали отдыхать, Ваня… Вани тоже не было. Да, даже чертова Настя срочно выехала из Питера! Блять. Просто тысячу раз блять.       Евстигнеев закусил губу, вспоминая текст того самого сообщения, которое Мирон отправил ему напившись в ту ночь. Он всё-таки прочитал его. Хах, каких-то пар дней спустя. Прочитал и постарался стереть из головы как можно быстрей, потому что Мир тогда принял слишком много алкоголя, а они уже обо всем поговорили.       «Только не оставляй меня»       Чувство вины сквозило в пробитой расставанием дыре, так и не успевшей затянуться. Ему нужно было идти. Ему срочно нужно было идти.       — Доброе утро, соня! — Якс приоткрыл дверь и протиснулся в комнату, стараясь не потревожить расползшуюся по полу тушку дремлющего кота. — Ты отлично поработал и, хоть и выбухал вчера половину моего бара, заслужил бонус за отличные фотки. Как тебе идея оладушек на завтрак?       — Саш, мне нужно идти.       — Окей. Мне тоже нужно идти. А ещё нам нужно поесть и найти смысл бытия. Но не волнуйся, всё это займёт не более 20 минут. — Саша рассмеялся, но осекся, наблюдая за тем, как Ваня поднялся с кровати и нервно заходил по комнате в поисках одежды. — Ты в порядке?       — Да, я… Подожди, я только умоюсь, ладно?       Ваня растянул уголки губ, в жалком подобии улыбки и постыдно сбежал в ванную, чувствуя, как лицо буквально сгорает от стыда. Он не мог заставить себя объяснить причину подступающей истерики. Не потому что Саша не поймёт, скорее потому, что он поймёт чересчур много.       Руки слегка тряслись. Евстигнеев заставлял себя успокоиться, но выходило откровенно паскудно. Когда они списывались в последний раз? Три… Четыре дня назад… Или даже пять. Чёрт. Не так уж много. Он вообще-то взрослый человек, который мог уехать куда угодно. Он не должен был отчитываться. Блять, почему тогда у Вани ноги тряслись и приходилось хвататься за раковину, чтобы чувствовать себя более устойчивым?       — Вань, что случилось? — Якс стоял на пороге, скрестив руки на груди с абсолютно нечитаемым выражением лица. — Что-то произошло, верно?       — Саш…       — Пойдём на кухню. Я хотя бы кофе сварю.       Они не разговаривали, пока на столе не появились две дымящиеся чашки. Бармен молча варил кофе, почему-то в турке, а не как обычно, заливая растворимую херь кипятком, а Ваня нервно отбивал ногой какой-то свой ритм и насиловал кнопку вызова, чтобы снова и снова услышать механический голос автоответчика.       — Слушай, мне, правда, надо…       — Выпей, пожалуйста.       Горячий напиток, обжигал горло, но Евстигнеев упрямо давился короткими глотками, чтобы покончить с ним как можно быстрее. Саша наблюдал за ним недолго, пока наконец не выдержал и не отрезал, поморщившись:       — Прекрати это. Я не собираюсь тут тебя держать насильно и привязывать к батарее. Просто скажи - что-то с ним? Он тебя позвал?       Ваня дернулся и достал почти пустую пачку. Ту самую, впрочем. Достал, вытащил одну помятую сигарету, положил в рот и неловко замер, осознав, что зажигалки нет. Якс криво усмехнулся, порылся в карманах и, щелкнув, подвел пламя к его лицу, не сводя с него взгляда. Евстигнеев затянулся, упрямо отводя глаза, и промямлил тихое «спасибо».       — Всё-таки он...       — Всё не так, Саш. — Голос звучал глухо, дым неприятно драл обожженное горло, и вся эта сцена отдавала слащавой опереттой какого-то любительского театра. — Он пропал. В смысле, ребята не могут с ним связаться.       — И что? Не могут связаться сколько? Два? Три дня? Вань, он взрослый мужик, он не обязан ставить вас в известность о своих планах.       — Да, но… Понимаешь, никто не знает, где он и он себя странно вёл, ну…       — Ты себя слышишь вообще? Есть куча причин, по которым тридцатилетний мужик может не брать трубку чертовых пару дней. Он мог уехать, запить на какой-то тусовке, подцепить какую-то девку, наконец! И не одна, понимаешь, ни одна из этих причин не заслуживает того, чтобы ты срывался из дома по первому зову.       — Саш… Я… Илья звонил. Ребята волнуются. Я только съезжу домой и проверю, там ли он. Они ждут от меня новостей. Я скоро вернусь, правда.       — Окей. Давай, ты придёшь в себя, мы позавтракаем и съездим вместе, хорошо? Я могу помочь обзвонить друзей в случае чего…       Ваня крепко зажмурился, выдохнул, собираясь с силами, и поднялся, туша сигарету в так и не остывшем кофе.       — Мне нужно идти, прямо сейчас. Одному. Не обижайся, ладно.       На кухне было тихо. И эта тоскливая тишина кричала на него так сильно, что становилось больно. Евстигнеев развернулся, избегая чужого взгляда, и сделал шаг.       — Ваня, не уходи. Сейчас, не уходи. Пожалуйста.       — Прости.       Из кухни в коридор семь шагов. Он считал, недавно. Семь шагов по жёлтым кирпичам прочь из волшебной сказки. Сказки не должны быть такими короткими, верно? И не должны, совсем не должны так кончаться. Он вернется. Сейчас только всё исправит и обязательно вернётся.       Чужая боль скреблась в спину и цеплялась за длинные рукава.       Он вернется. К кому?