О ревности и рефлексиях

      В окнах горел свет. Утром, блять, горел. Ваня глубоко вздохнул, пытаясь унять нервный мандраж. Отлично, Мирон, вероятно, был дома. Ключи от их… его (определись уже с местоимениями, идиот!) квартиры неприятно холодили руку, а он всё никак не решался зайти в подъезд. Евстигнеев привычно достал сигареты и завис, разглядывая пачку. Перед глазами мелькнул чёртов стоп-кадр — Мир отстраняется от объятий, что-то пихает в его толстовку и сбегает по лестнице… Почему всё это кажется таким личным? Хотя, о чём это он. Ваня — мастер видеть в дружеских жестах несуществующие подтексты. Если бы он владел рэпом так же, как этим нехитрым искусством, то это Фёдоров бы прыгал у него на бэке и прятал бритую башку под чёрным капюшоном.       — Блять, Евстигнеев, ты ебанат.       Сзади кто-то прыснул, и Ваня резко обернулся на чем-то знакомую девушку, с тихой усмешкой, разглядывающую его в ответ.       — А вы любите говорить с собой, да?       — А? — Чёрт. Это её он как-то напугал на этом самом месте. Вот же. — Что-то вроде того. — Он затянулся и не удержался от очередного взволнованного взгляда на знакомые окна.       — Ясно. Эм… Не буду вам мешать.       Незнакомка неловко улыбнулась, обогнула его по дуге и остановилась.       — Там та, кто вам дорог, да?       — Я… Слушайте, мы вроде незнакомы и…       — И я лезу не в своё дело, простите. Просто зайдите уже. Я уверена, вас пустят.       Она слегка покраснела, отвела взгляд и быстро юркнула в подъезд, промямлив что-то на прощание.       И что это, нахрен, было? Знак небес? Она тут промышляет амуром на досуге? Или просто любит отчаянно матерящихся психованных парней? Хах, знала бы эта милейшая особа, что там вовсе не «та», а «тот»…       К чёрту… Ваня выбросил окурок и, собравшись с духом, пошёл вслед за неожиданной советчицей.       Дверь была незаперта, и этот факт поднял внутри нездоровую панику, липкой дрянью застрявшую в горле. Евстигнеев судорожно сглотнул, мягко потянул ручку на себя и поморщился от резкого запаха дыма и чего-то ещё, узнаваемо-сладковатого. Блять, Мир, только не это.       — Мирон?!       Фёдоров обнаружился в его спальне. Ваня не хотел даже думать, почему этот мудак выбрал именно его часть жилища, чтобы заблевать всё вокруг и отрубиться, но, видимо, это была его изощренная месть.       — Мирка! Мирон, блять, ты накурился, да?! Какого хуя, скажи мне?! Ты же знаешь, как на тебя действует это дерьмо! Чёртов идиот!       Вяло поддающее свои гребаные «признаки жизни» тело завозилось на полу и выдало что-то нечленораздельное, вводя Евстигнеева в дикую ярость.       Ваня схватил практически не сопротивляющегося рэпера за руки и волоком потащил в ванную, несколько раз едва не споткнувшись об разбросанные по полу пустые бутылки. Пиздец. Тотальный пиздец.       Кое-как добравшись до места назначения, Евстигнеев, проклиная всё на свете, затащил друга под душ и пустил холодную воду. Мирон жалобно замычал что-то непонятное и, обхватив руками худые плечи, уткнулся головой в колени, напрочь игнорируя ледяные струи.       Ваню практически трясло от злости и волнения. Он в полном неадеквате. Охуеть. Как вообще можно до такого докатиться?! Это его блядское понимание «отпуска»?       — Холо-дно. Прек-ра-ти.       Фёдоров слегка приподнял голову и тут же сделал попытку повалиться на бок, но Ваня вовремя среагировал, подхватив сползающее тело.       — Холодно ему, блять. Какой же ты, сука, идиот!       — Прекра-ти. Пожа-луйста.       Евстигнеев резко вздохнул, крутанул второй кран и, плюнув на собственные вещи, забрался в ванную. Под теплым потоком Мирон расслабился и практически не сопротивлялся, пока Ваня стягивал с него липнущую к телу одежду и отмывал с тела остатки переваренной пищи.       Мир выглядел просто жалко. Жалко и отвратительно. Закончив водные процедуры, фотограф накинул на него огромное полотенце и принялся энергично растирать замерзшего рэпера. Тот, казалось, немного пришёл в себя. Даже открыл глаза и немигающим взглядом уставился на него, рвано вздыхая время от времени.       — Встать сможешь? Я тебя отсюда не вытащу.       Совместными усилиями они кое-как добрались до спальни Мира, где тот упал на кровать и тут же отрубился, уткнувшись в подушку. Ваня тщательно укутал его в одеяло и привалился к стене, закрывая лицо руками. У него уже кончились слова и ругательства. Это было что-то за гранью. Что-то, что вообще не могло произойти в нормальной реальности.        - Идиот, боже, какой ты идиот…       Следующие пару часов ушли у него на то, чтобы переодеться; привести собственную комнату в порядок, удерживая себя, от желания проверять Мирона каждые пять минут; и позвонить друзьям. Илья отреагировал на случившиеся сдержанным матом и просьбой — «выбить из этого мудака всё это дерьмо», а Дарио просто тяжело вздыхал на заднем плане, бормоча что-то на португальском. Немного подумав, Рудбой отправил сообщение Саше, попросив не волноваться и ждать его к вечеру. Якс ответил сдержанным «Хорошо», и он слегка перевёл дух. По крайней мере, на него не посыпались вопросы и это уже значило что-то положительное. Наверное…       Он надеялся, что Мирон скоро придёт в себя, потому что оставлять его в таком состоянии Ваня не мог физически. Не зная чем ещё себя занять, он сходил в магазин и соорудил простой и сытный ужин. После таких кульбитов желудка, Миру явно нужно будет хорошенько пожрать. Ожидание было невыносимым, и фотограф старательно убивал его уборкой, литрами кофеина и нервным наматыванием кругов по квартире. Его уже и самого тошнило от себя и от мыслей, которые неотвратимо приходили в голову.       Он волновался. Волновался до трясущихся рук и потных ладоней. Волновался до дергающегося глаза, делающего его похожим на пациента психбольницы. Волновался и ровным счётом ничего не понимал. Не мог понять. И, наверное, не хотел. Это всё уже было чересчур для него. Слишком много событий. Слишком много переживаний. И слишком много чертовых повторений в гудящей башке. Ваня будто бегал по кругу, раз за разом утыкаясь в одно и то же очевидное понимание — он устал.       Он просто устал от Мирона.       Он заебался играть главную роль в этой нелепой трагикомедии с хуевой тучей частей. Он просто хочет жить и быть счастливым. Почему именно для него всё должно быть таким сложным?       Да пошло оно всё.       Фёдоров проснулся, когда стрелки часов раздражающе медленно подползали к шести. Евстигнеев как раз в очередной раз заглянул к "больному", чтобы проверить наличие пульса и совести, когда столкнулся с виноватым взглядом блекло-синих глаз.       — Проснулся? — Ваня старался придать голосу суровости, но получалось из рук вон плохо. Мирон выглядел ужасно — осунувшийся, бледный. Но голос разума настойчиво напоминал, что эту херь, он сотворил с собой своими руками.       — Прости.       — Мир, ты издеваешься? Ты вообще, каким местом думал? Тебе что, блять, пятнадцать?       — Ты не должен был приходить…        — О, ну конечно, еще расскажи мне, что именно я должен был делать! Видимо, было бы гораздо лучше, если бы ты до сих пор валялся на полу в своей блевотине, а Илюха с Порчи сходили с ума от волнения вместо заслуженного отдыха. Браво! Отличный расклад!       — Вань…       — Оденься и приходи на кухню, окей? Там поговорим.       Евстигнеев выскочил из комнаты, едва удержавшись от возмущенного хлопка чёртовой дверью.       Не приходить, блять. А что ещё он не должен был делать? Не приводить его в себя?! Убедиться, что он не сдох, и свалить обратно к Саше?! Не, ну а что — там у него бы нашлись гораздо более приятные занятия, чем купание неадекватного друга. Ещё бы, блять! Жрал бы хуевы оладушки и забыл бы про этого мудака.       Сердце болезненно сжалось и Ваня, как-то совсем по-киношному, потер грудь ладонью, невесело смеясь над самим собой.       Ну какого хуя ты творишь, Мирка?       — Ну и зачем это всё, а?       Они сидели на кухне. Ваня цедил десятую по счёту кружку кофе и пристально следил за тем, чтобы Фёдоров съел всю свою порцию. Тот морщился и с явной неохотой проглатывал пищу, но спорить не смел. И вообще сидел как нашкодивший ребёнок, тихий и будто сжавшийся со всех сторон сразу.       — Просто. Захотел попробовать.       — Что попробовать?! — От такого ответа, у фотографа буквально отвисла челюсть от возмущения. — Попробовать, насколько тебе может быть хуёво?! Ты вообще понимаешь, что могло всё, что угодно случится?! Да ты даже дверь не закрыл! Сколько вообще ты валяешься в таком состоянии? И с каких, блять, пор, для тебя запой и наркота оправдываются ебучим «попробовать»?!       — Слушай…       — Нет, блять, ты меня послушай! Мирон, я вообще не понимаю, что с тобой происходит в последнее время! Может, ты вспомнишь на минутку, что я вообще-то твой друг, и соблаговолишь рассказать, что случилось?! Соизволишь объяснить творимую тобой хуйню?!       — Прекрати меня отчитывать! — Фёдоров внезапно психанул и вскочил на ноги, чуть не разбив многострадальную тарелку вместе с остатками ужина.       — Ах, отчитывать?! Да ну, блядь! Действительно, ты врываешься ко мне в спальню, пиздишь моего друга, потом бухаешь как последняя сука и дерёшься, не пойми с кем, заставляя нервничать Дарио, а потом устраиваешь такой пиздец! Схуяли мне тебя отчитывать-то, да?! Ты ж, блять, у нас великий страдалец, верно?!       — Мне на колени упасть, чтобы извиниться за это дерьмо?! Или я должен отчитываться, с какого хрена мне взбрело в голову напиться?! Ты мне кто — мамашка?! Ты мне…       В этот момент голова Мирона дернулась от затрещины, и он замолк, судорожно ухватившись за покрасневшую щеку. Ваня замер. Ладонь горела от удара, который он, кажется, практически не контролировал. Пружина внутри разжалась, и последствия этого удивили его самого.       Рудбой глубоко вздохнул и наконец высказался. Тихо, но сейчас, здесь, со всем этим бредом, что произошёл — каждое его слово звучало оглушающее отчётливо:       — Я тебе — человек, которому не похуй на то, что ты с собой творишь. И я не знаю, почему ты ведешь себя как последняя сука, но мне это надоело. Окей, я сделал, что мог. Оставайся здесь, вариться в своём дерьме. Только не забывай иногда писать Илье, что всё ещё не сдох, не поверишь, но друзьям свойственно переживать друг за друга.       Евстигнеев отвернулся, пытаясь сдержать совершенно несвоевременно выползшие чувства, и практически ломанулся прочь от всего этого сумасшествия       — Ваня… — Мирон схватил его за рукав и заставил остановиться на пороге кухни. Фотограф нервно облизнул пересохшие губы и замер, почему-то боясь повернуться. Что ещё? Вломит в ответ?       Но, вместо удара, Фёдоров дёрнул его на себя и, как-то по-детски нелепо, коснулся легким поцелуем уголка его плотно сжатого рта. Только вот от этой детской нелепости, у Вани закружилась голова и почти подкосились ноги.       — Мирон? Что…       — Иди. Иди, ладно? — Мир отстранился практически сразу и тяжело рухнул на стул, хороня лицо в ладонях. — Я не могу. Иди, пожалуйста.       Шаг. Ещё шаг. Ваня развернулся и, будто в бреду, вышел из квартиры, ничего не замечая вокруг. Пространство словно сжалось вокруг него, давя всей своей непосильной тяжестью на в сущности такое хрупкое человеческое тело. Телефон зазвонил, как чертова весточка из реальности, и он нервно ухватился за трубку, выходя из подъезда.       — Привет. У вас всё нормально?       — Привет. Да, всё в порядке. Он просто напился. — Нормально?! Нихуя не нормально! В его жизни вообще нет места нормальному!       Но ложь вылетела из его рта легко и непринужденно. Потому что ложь слишком часто нужнее правды.       — Прости, что дергаю в такой момент, но я хотел сказать, что у нас тут небольшие проблемы и я задержусь — нужно подменить бармена до закрытия.       — Тебе помочь? Я уже еду домой.       — После твоей помощи мне приходится выкидывать вдвоё больше пустых бутылок. — Саша, кажется облегченно, рассмеялся, но тут же оборвал сам себя. — Прости за утро. Не знаю, что на меня нашло. Это было неправильно.       — Всё в порядке. Я понимаю. — Чёрт, хоть что-то он понимал в этих диких изворотах судьбы.       — Ладно. Мне, правда, жаль. В общем, поезжай домой, мы тут и сами справимся, и ложись без меня. Только котов покорми.       — Если я не покормлю их, то Тоша покормится мной. — Ваня закурил, бесцельно рассматривая проходящих мимо людей и пытаясь заставить себя не оборачиваться на гребаные окна хотя бы в этот раз. Он чувствовал, будто весь разговор протекал сквозь него. Мозг суетился и выбирал нужные ответы, пока сердце билось в тахикардической истерике, набивая синяки с внутренней стороны ребёр.       Евстигнеев силой заставил себя просто идти вперёд, как можно дальше от этого чёртового дома.       От этого чёртового поцелуя.       От блядского Мирона Яновича с его теплыми обветренными губами.       От всего, блядь.       — Тогда увидимся дома с твоей, вероятно обглоданной, сонной тушкой.       — Удачной работы там.       — Спасибо! Не скучай!       Ваня отключился, уселся на первую найденную скамейку и прикурил очередную сигарету.       А потом засмеялся. Он смеялся тихо, полу задушено, глотая воздух вперемешку с дымом и не замечая косящихся на него прохожих. Не замечая, что по лицу текут слезы.       Он смеялся истерично и, наверное, безумно, а потом затушил окурок, поднялся на ноги и просто пошёл домой.