О ревности и рефлексиях

      — Может, кофе сварить?       Мирон нервно закашлялся, а Саша опустил голову, и Ваня практически минуту тупо наблюдал, как у него трясутся плечи прежде чем понять, что Якс просто, практически бесшумно, смеётся.       — Ну, ты и дебил, Евстигнеев. — Он поднялся, всё ещё насмешливо фыркая, и указал ему на освободившийся стул. — Садись, я, пожалуй, сам справлюсь.       Ваня молча прошёл к столу и уселся на освободившееся место, старательно отводя взгляд от Фёдорова, который напротив — не сводил с него глаз.       Неловкость, повисшую в воздухе, нарушил телефонный звонок. Мирон взял трубку и спустя мгновение передал её Евстигнееву:       — Это тебя.       Ваня судорожно уцепился за телефон, едва не уронив его, когда их пальцы на секунду встретились, и поднёс к уху:       — Да?       — Хуй на, сучёныш! Ты совсем мозги проебал?! Слышал о такой штуке как телефон?! Ты в порядке, блять?!       — Лёш, не ори, я дома. Телефон разрядился просто…       — Ах, разрядился! Я тебя убью когда-нибудь за такие выкидоны, Евстигнеев! Я тебе фотоаппарат в задницу засуну и там фотосессию проведу! Ты у меня…       — Мужик, прости. Мне очень жаль. Я не думал…       — Да, ты вообще никогда не думаешь, мудила!       — Храмов!       — Хуямов! Так. У меня главный вопрос — ты правда в порядке? Мне приехать? Ничего не произошло?       Ваня криво улыбнулся, окидывая взглядом кухню:       — Ничего. Просто я действительно мудила. Потом всё расскажу, хорошо?       — Знаю я твоё «ничего»… Понял, сейчас не до меня. Жду твою наглую морду у себя с ящиком пива и коробкой киндеров. И посмей только хоть один сожрать, ясно?       — Ясно-ясно. — Евстигнеев не выдержал и фыркнул от сдерживаемого смеха. Как же охуительно иметь такого друга как Лёша, чёрт. — Завалю тебя сладостями так, что неделю из квартиры не выползешь.       — Это мы ещё посмотрим — кто кого! Ладно, иди успокаивай Мирона — у него ночью такой голос был, что я было решил что ты там вешаться собрался, никак не меньше. Пойду поем хоть.       Лёша отсоединился, привычно не прощаясь, а Ваня нервно сглотнул и посмотрел на Мира, возвращая ему телефон. Сука. Сердце в груди совершило такой кульбит, что позавидовали бы любые акробаты. Он не просто плохо выглядел. Он выглядел так, будто за эту ночь постарел лет на десять. Даже глаза, кажется, немного выцвели от недосыпа и волнения. Блять.       От стыда перехватывало дыхание и потели ладони. Слова нервно прятались в горле отказываясь выходить наружу, а Мирон, такое чувство, вообще забыл, что можно говорить.       Тишину, застрявшую между ними, как пойманная муха, нарушил голос Саши:       — Готово. А вам, Янович, ещё бы и пожрать не помешало.       — На себя бы посмотрел. — Мирон хмыкнул, разорвав зрительный контакт, и потянулся к сигаретам. — У тебя, вроде, тоже содержательнее вискаря в желудке ничего не было.       — Ты забыл про питательный никотин, друг мой.       Саша поставил перед ними дымящиеся чашки, и Ваня благодарно кивнул, обхватывая свою чуть подрагивающими пальцами. Он почувствовал себя лишним. Дурацкая эмоция. Особенно учитывая, ради чьей наглой задницы собралась эта компания.       — Ага, как же я мог забыть. Хмм... Видимо, нам тут уже нечего добавить, да, Мир? Лёша наверняка сказал всё за нас.       Саша остался стоять, опираясь о столешницу, и, цедя свой кофе мелкими глотками, наблюдал за Ваней, обращаясь, тем не менее, исключительно к Фёдорову.       — В принципе, ты прав. — Мирон ухмыльнулся и снова закашлялся, давясь сигаретным дымом.       — Ты в порядке? — Евстигнеев нервно смотрел на скорченное лицо друга, кусая обветрившиеся губы.       — Вань, заткнись, честное слово. — Фёдоров откашлялся, затушил недокуренную сигарету и, последовав общему примеру, потянулся к кружке.       — Прости.       — Пожалуй, лучше бы тебе чаю попить. С мёдом. А не кофеином травиться. — Саша с ухмылкой посмотрел на поджавшего губы Мира и фыркнул. — Ладно, мальчик взрослый. Рассказывай, Евстигнеев.       — Эээ… — Ваня поперхнулся очередным глотком и виновато улыбнулся. Он пребывал в полнейшей растерянности. Происходящее отказывалось укладываться в голове и носить гордое звание «реальности». Милая беседа Якса и Фёдорова вообще выбила его из колеи. Складывалось ощущение, что сейчас они просто выгонят его нахуй из квартиры, закажут пиццу и продолжат пьянку. От картины улыбающихся парней, перебрасывающихся подколками, вставшей перед глазами, эти самые глаза слегка задергались. Ну, точнее один. Правый, если ещё точнее. Сука, о чем он вообще думает?! — Я собирался домой…       — И недособрался, да? — Саша ехидно хмыкнул и отвлёкся на требующее завтрака семейство пушистиков.       — Я… Просто зашёл в бар немного выпить. И напился. А телефон сел. Бармен оттащил меня спать в подсобку. Всё.       — Здорово как. — Мирон поморщился, отхлебывая кофе. — Ну, значит, мы зря волновались. Ваня просто решил внезапно вусмерть упиться.       Обычное дело.       — Я…       — Это с каких пор на тебя так поцелуи влияют, а? — Саша вернулся к разговору и одной репликой нарушил хрупкое равновесие между ними. На кухне повисла звенящая тишина. В буквальном смысле звенящая. Кровь резко прилила к голове, в висках застучало, а шум в ушах, кажется, перекрывал любые возможные звуки. Ваня сглотнул вязкую слюну и испуганно посмотрел на Мирона. Фёдоров выглядел столь же пришибленно. Застыл, как неудачная статуя самому себе, уставившись на собственные побелевшие костяшки крепко сцепленных рук:       — Якс, нахуя? — Его голос упал ещё на тон ниже, превратившись в хриплое подобие обычного.       Ване резко захотелось сбежать. Сбежать нахуй от всего этого. Не видеть, не слышать, не пытаться что-то решить. Мирон ему рассказал? Зачем? Зачем, блять? Что это вообще значит? Что теперь делать? Что говорить?       Внутри был полнейший раздрай. Сердце выдавало за сотню ударов в минуту, и ему начало казаться, что сейчас он просто свалится в гребаный обморок.       Отличный выход, блять.       — Вы меня заебали, Мирон. Оба. Я устал. Не можете поговорить самостоятельно? Окей. Я могу вас подтолкнуть. Но тянуть дальше этот мексиканский сериал выше моих сил. Хотите, скажу всё за вас? Проспойлерю эту дивную финальную сцену? Может, лучше так? А то вам кажется, яиц не хватает говорить, глядя друг другу в глаза. — Саша злился. Выплевывал слова так, будто они рвали его изнутри. Язвительность была настолько пропитана глухим отчаянием, что Ване захотелось встать и прижать его к себе. Если бы только это не ударило его под дых ещё сильнее. Если бы только он мог сейчас пошевелить хоть пальцем.       — Замолчи! — Мирон бледнел всё сильнее с каждой метко брошенной фразой. На его скулах играли желваки, и Ваня всерьёз опасался, что сейчас он бросится на Якса и начнёт очередную драку.       Он сам вёл себя так, будто всё это кино. Будто его здесь нет. Отвратительно.       Чёртов трус. Давай, блять, скажи хоть что-то. Прекрати эту херню. Исправь свои ошибки!       Не мог. Не мог, сука. Словно в горло залили цемент, а мозги превратились в кашу. Безумие. Блядское безумие. Этого вообще не должно было произойти.       — Замолчу. Прямо сейчас. — Саша выдохнул и уставился на Ваню с такой болью в глазах, что хотелось орать. — Я пойду пройдусь. И знаете… Я надеюсь, что вас здесь не будет, когда я вернусь.       — Саш… — Евстигнеев словно оттаял и подскочил с места, намереваясь остановить, объяснить… Чёрт, он сам не знал… Но замер на середине движения в нелепой позе. Мирон сзади молча щелкнул зажигалкой и выпустил из легких серый дым.       — Не надо. Вообще больше ничего не надо, Вань. Пускай всё закончится сегодня, окей? Так будет правильно.       Саша вдруг улыбнулся. Улыбнулся так, что его боль пролезла между ребёр и схватила за сердце. Улыбнулся так, будто уходит навсегда. Так улыбается перед смертью тот, кто уже смирился с концом и просто ждёт, когда агония сойдёт на нет. Когда её сменит бесконечная пустота.       Саша улыбнулся страшно.       А потом в один шаг вплотную приблизился к нему и крепко обнял, утыкаясь в шею. Холод его рук пробирался сквозь тонкую футболку и мурашками отзывался на коже. Он глубоко вздохнул, будто пытаясь запомнить Ванин запах, и, отстранившись, мягко поцеловал его в уголок губ.       — Жаль, что ничего не вышло. Будь счастлив, идиот.       Якс развернулся и вышел из кухни, оставив Евстигнеева молча сглатывать некстати навернувшиеся слёзы. Он ничего не понимал. Но от этого боль никак не становилась меньше.       Через пару минут в коридоре хлопнула дверь. Ваня молча сел, потянулся к ещё одной непочатой бутылке, стоящей на столе, сорвал пробку, с трудом осознавая свои действия, и сделал несколько больших глотков. Алкоголь обжёг горло, проваливаясь в пустой желудок, и ударил в нос. Евстигнеев залил поднимающийся пожар остатками остывшего кофе и схватился за сигареты, в очередной раз игнорируя тяжёлый взгляд Мирона. Прикурить удалось только с четвёртой попытки — пальцы тряслись. Кажется, он превратился в чертового неврастеника…       — Не хочешь пойти за ним? — Мир протянул руку, забирая у него зажигалку, и тоже затянулся. В который уже раз, чёрт…       — Нет. — Ваня, наконец, посмотрел прямо на него, перестал прятать себя и выкручиваться из происходящего, как щенок из неуклюжих детских рук. — Он ведь прав… И это правильно. Правильно, только всё равно хуёво, знаешь?       Слова, в кой-то веки предельно откровенные, вырывались сами собой. Он крепко зажмурился, пытаясь унять проскальзывающую в голосе дрожь, и тихо спросил:       — Зачем ты ему сказал?       — Не знаю. Правда, не знаю. Прости за это.       — Не важно. Уже не важно. Наверное, это к лучшему. Я бы всё равно не смог сделать его счастливым.       — Почему?       — Потому что я люблю тебя. — Мирон снова застыл. Замер, как истукан, беспомощно глядя ему в глаза, нелепо распахнув рот. Слова — тяжёлые, почти ощутимые физически — повисли между ними. Ваня криво улыбнулся. — Время открывать карты, я, кажется, заигрался, Мирка…       — Я… Почему? Я же… Блять. Ваня, я… Я не…       — Ты не… Ты всегда «не». Зачем ты меня поцеловал?       — Просто я… — Мирон жадно затянулся, давясь сигаретным дымом, вновь отчаянно кашляя, и Ваня мягко вынул сигарету из его рук:       — Не надо больше.       — Вань, я запутался… Чёрт, я так запутался в этом дерьме… — Мирон выглядел жалко и растерянно. Будто они поменялись местами, ролями — не важно. Интересно, может ли сердце биться ещё быстрее?       — Ага. Я понимаю. Мир, я ведь твой друг. Я всегда был хорошим другом. Я приму любой ответ. Если ты хочешь, чтобы я об этом забыл — ладно. Я забуду. Мы представим, что ничего не было. Представим, что ты был пьян и всё это ничего не значит. Я справлюсь. На это потребуется время, но я справлюсь. По крайней мере, я перестану мучить себя чёртовым «если бы». Потому что эта надежда во мне так долго, что начинает гнить. Я сам гнию вместе с ней. Я не могу быть с кем-то, не думая о тебе, не цепляясь за эти мысли, как идиот. Не позволяя себя представлять, что ты можешь чувствовать что-то подобное. Я разрушаю себя. И хуй бы с ним, правда. Но теперь я начал разрушать других. Я думал, что смогу с ним быть. Правда, верил, что забуду тебя. Но я не могу, потому что ты появляешься и сносишь всё к чёртовой матери.       — Прости. Прости меня. — Мирон прервал его монолог, и Ваня закрыл глаза, переводя дыхание. Тяжело. Мучительно тяжело. Но, с каждым словом, он будто выдавливал из себя гной. Очищался от того, что так долго терзало под ребрами и не давало дышать полной грудью. И даже если будет больно… Он снова почувствовал кислород. — Я столько дерьма натворил…       — Не ты один. — Ваня улыбнулся, чувствуя, как соленая влага опять бежит по щекам. Да и хер с ней. Он слишком долго притворялся — уже достаточно. Финальная сцена.       — Вань, я… Я думал, что это пройдёт. Думал, что это бред. Уговаривал себя, что мои мысли — это просто временное помешательство. Мы же друзья, блять. И я никогда не… — Ваня непонимающе смотрел на него, с трудом улавливая суть сказанного. — Я никогда не думал, что буду испытывать что-то похожее к кому-то… Своего пола. Сука. Говорю, как какой-то еблан.       Мирон взъерошил короткий ёжик волос и нервно усмехнулся. Ваня, кажется, забыл, что можно моргать и вообще не был способен вытащить из себя хоть слово. Блять, он спрашивал, может ли сердце биться ещё быстрей? Может. Ещё как, сука, может.       — Настя говорила, что я хуйло и вместо неё должен тащить в постель тебя. Просто мне нужно было кому-то рассказать. Я подумать не мог, что ты что-то чувствуешь. Слепой. Блять, какой же я слепой. Она ведь говорила, что это очевидно. Блять, просто увидела тебя один раз на кухне и всё поняла, а я безмозглый идиот. Господи. — Фёдоров снова потянулся к сигаретам, и у Вани не было сил его остановить. Гребанная мышца билась уже в районе горла, ещё немного, и он просто выплюнет её на стол. Это вообще реальность? Может, он до сих пор валяется в пьяном угаре? — А потом я увидел вас, и в голове перемкнуло. Просто к хуям все настройки слетели. Не понимал, что делаю. Я знаю, это не оправдание. Просто, я даже представить не мог, что ты… Сука-сука-сука. Не понимаю, что несу. Когда ты пропал… Я думал, больше тебя не увижу. Я так испугался. Блять. Ты, правда? Ты…       — Говори, просто говори, пожалуйста. — Во рту пересохло. Как же это всё нелепо. Всё, от начала до конца. Его будто ударили по голове. Осознание всё никак не приходило — задержалось в ебучей пробке вместе со здравым смыслом и логикой.       — Я… Кажется, я тоже… Тебя. — Мир запнулся, словно не мог вытянуть изнутри признание. Словно все механизмы полетели к чертям. И замолк — сломанная игрушка, остановившиеся часы. Признание. Признание?!       Ваню коротнуло. Он будто завис в пространстве, выполз из тела и улетел на другую планету.       — Я… Ты… Я… Что?       — Чёрт, никогда не думал, что окажусь… таким. Это ненормально, да? — Мирон закусил губу. Его взгляд бегал по кухне, старательно обходя контуры Ваниного тела. Евстигнеев потянулся через стол и трясущимися пальцами взялся за его подбородок (и откуда только смелость взялась?!), заставляя посмотреть на себя:       — Мир, а я, по-твоему, ненормальный?       — Нет… — У Фёдорова как-то разом сел голос. Он выглядел, как маленький запутавшийся мальчик, и от этого сносило крышу — куда уж дальше, ёб твою мать.       — Мы ведь можем просто попробовать?       Мирон неуверенно мотнул головой, пялясь на него, как загипнотизированный. Пиздец. Какой-то абсурд, бред сумасшедшего.       — Я не знаю, получится ли…       — Неважно. Это неважно. Вообще больше ничего не важно. Мир. Я тебя люблю.       — Я… Вань, пойдём домой?        — Хорошо. Да. Хорошо. Мне нужно собрать вещи.       Фёдоров кивнул. Евстигнеев, больше походя на робота, чем хотя бы на подобии человека, прошёл в комнату, на автомате забрасывая вещи в сумку под тихое мяуканье вертящегося под ногами Тоши. Его будто вывернуло наизнанку. Растянуло и размазало. Всё перемешалось в голове — боль, любовь, затопляющая с головой надежда на счастье и странный страх, что всё это бред и безумие. Слишком нереально, чтобы быть правдой. И Мирон… Такой непривычный, испуганный ещё больше, чем он… Мирон, который тоже…       — Я готов. — Ваня вернулся на кухню. Фёдоров стоял у раковины и домывал посуду. Будто хотел уничтожить любые следы их присутствия в жизни Якса.       — Секунду, ладно?       Евстигнеев кивнул, опустился на пол и зарылся пальцами в густую шерсть трущихся об него котов. Они будто чувствовали, что он не вернётся:       — Не грустите, пушистики. И не давайте грустить хозяину, ладно?       Взгляд Саши снова встал перед глазами, и Ваня прерывисто выдохнул — всё так сложно. Переплетено между собой толстыми нитями и не развяжешь, не обрезав одну. Только режешь по живому.       Через пару минут они уже стояли в коридоре, молча натягивая кроссовки и верхнюю одежду. Мирон справился быстрее и привалился к стене, наблюдая за ним. Евстигнеев распрямился, посмотрел ему в глаза и, неожиданно даже для себя, приблизился вплотную. Фёдоров громко сглотнул, бросая короткий взгляд на его губы. Будто разрешение давал. Ваня осторожно прижался к нему в мягком, практически невесомом поцелуе.       Внутри разорвало бомбу. Так долго вбиваемые поглубже чувства рвались наружу, и стоило огромных усилий не перестараться, не пережать, отстраниться на полу вздохе, нервно изучая чужую реакцию.       Они оба часто дышали — рыбы, выброшенные на берег. Ваня улыбнулся, и аккуратно коснулся губами его виска:       — Пойдём домой, Мирка.